Максим Прозов

Уроки шведского или хлебные статьи пилигрима

4.

В края луговые, уводит дорога

Уводит в речные края ,

Как мало мне надо, как надо немного

Жила бы деревня моя

Приехав после странствий, в свою новую старую квартиру, где в одной из комнат, проживали муж с женой и с сыном, парнем лет на десять младше меня, в двух других комнатах, размером побольше жили мои две племянницы из деревни. Одна с ребёнком после развода с городским мужем, коротала свою жизнь в одной комнате, другая училась в нашем горном институте, в другой. Освободив для меня одну из комнат, мы зажили одной большой коммунальной семьёй. Все окна квартиры выходили на оживлённый проспект Ленина, с его людской сутолокой и толчеёй проезжающих мимо машин, обдающих всю округу ароматами бензапирена, разговорами сигналов и тормозов. Кроме того, тревожили ночной сон иногда подгулявшие соседи, месившие посуду и морды друг друга, поэтому по старинке приходилось выходить на разборки, напоминая о своём сне и сне своих племянниц. Так я сменил коммунальное жильё неосуществимой рыбацкой мечты, на коммунальное жильё пропылённой ветрами комбината, но родной Магнитки. Помню тридцатого апреля, я с мамой и племянницами поехали в родную деревню на годовщину со дня смерти тёти Шуры, жены старшего брата моей матери. В большом, уютном, светлом доме, народу набралось, наверное, с половины деревни, куча родственников, моих и всяких, поэтому после поминальных блюд, все как - то далеко не расходясь, начали общение, потому, что кое кто помнил при жизни моего деда, и что же за внуки получились у него? Двое моих двоюродных братьев, приехали на машинах, с детьми, с красавицами жёнами, ну с ними - то всё ясно, а вот почему я без семьи? Сказать было нечего, разводил руками, пускал мыльные пузыри рассказами о море, зарплатах, опрокидывая в себя ещё стоявшие на столе рюмки водки, смачно закусывая, меля несусветную чушь. Потом помню, подошёл к матери и сказал: «Мама, я кажется, отравился, поехали домой, а?» Семья моего деда с бабушкой по материнской линии состояла из шестерых детей, самый первый старший сын, погиб на фронте, знаю, что звали его Данилой, и что самое кощунственное, что в семье моей матери, никогда не заговаривали о нём, когда погиб, где захоронен? Неизвестно, что прошлое ворошить? Война была. Поэтому, я позволю себе дальнейшее отступление в той ремарке, когда младшие братья и сёстры убегали в города, чтобы прокормиться, о старших погибших братьях и сёстрах, думать было незачем. Поэтому, у моего народа, есть такое вскормлённое советской властью, безразличие, чтобы на фоне всеобщего горя, забывать о своём, стирая память, в тисках нищеты, нужды и бесправия. У моего деда было ещё четыре брата, все верно служили царю и отечеству в уральских казаках. Как рассказывала бабушка, их окружили и взяли в плен в Кизиле, а с казаками комиссары особо не чикались, пуская сразу их в расход. Так и мой дед со своими товарищами, шёл босой через всю станицу на расстрел, и видимо кто- то из знакомых села, успели сообщить родственнику, который служил у красных, так, наверное, с той поры, заронилась в молодом казаке ирония на происходящее, дескать, что Советы, жить оставили? Ну, ну, посмотрим, что дальше? Которая жила в моих тётках и дядьках, живёт и по - сей день в моих двоюродных братьях и сёстрах. А дальше было вот, что – от шестерых дедовых детей, шестеро внуков, три моих двоюродных сестры и два двоюродных брата, у всех по двое детей, даже у меня где-то наверное уже вырос, не законно рожденный сын и моя дочь от законного брака. Судите сами, много это или мало, для нашей вымирающей матушки России, если таких судеб в строительстве государства Советов, миллионы. Знал бы мой дед, что нам, его внукам, придётся разгребать блевотину этого государства, что сам он и жизнь его уйдёт в забвение, может, рубился бы до конца с комиссарами или всё же встал бы под пулю. Светлая память тем людям! Очень жаль, конечно, что приходится сидеть и писать эти крамольные строчки, выдавливая из себя раба с видом на окружающую действительность Norrboten Sveriges. А она действительно прекрасна и это чувствуется во всём, в воздухе, напоённом ароматами близлежащих лесов, богатых урожаями ягод, грибов, в великом множестве чистейших рек и озёр, кишащих всевозможной рыбой. Проходя по городским тротуарам, любовно поделенным на велосипедную и пешеходную часть с мягкими спусками на перекрёсток, для инвалидных колясок и велосипедов, можно видеть такую картину как, водители встретившихся на круговом движении и при заходе на него, не торопливых автобусов, игнорируя все правила движения, с милой улыбкой на лице, жестикулируя пропускают друг друга. Varsågod, нет уж извольте, varsågod ni. А раритетное право пешехода и велосипедиста, выполняется всеми водителями безукоризненно, к примеру, пешеход ещё только надумал переходить дорогу, а водитель уже остановил. Кстати в Швеции, уже давно наверное лет сорок, никто не называет друг друга на –вы -, только на ты, хотя вежливость и уважение слышится во всём и везде, во встречах, в разговорах между людьми. Шведское tack ska du ha, tack så mycket, что дословно переводится как, спасибо тебе иметь, спасибо большое, а слово tack, можно слышать и в конце предложения, вместо слова varsågod, пожалуйста. Язык общения хотя и мудрёный, но очень мягкий от обилия сглаживающих согласных звуков, и сочетания гласных букв. Приветливость и доброжелательность сквозит ото - всюду, от вечеров и праздников с духовыми оркестрами, в церковных хорах, и в хорах наспех режиссированных на улице. Разве предложишь русскому мужику, осатаневшему от водки и невзгод, встать в женский хор, и спеть оду радости по нотам, в честь праздника? Да никогда, а здесь поют и любят петь все. Проезжая на велосипеде вдоль автомагистрали, буквально в тридцати метрах от неё, можно видеть вышедших из лесной полосы, поглазеть на мир людей оленей, в воде под подмостками, с которых ныряет ребятня, и вокруг которых плавает народ, можно видеть целые рыбьи косяки. Вот что значит, не тронутый утробой цивилизации мир. И опять о себе. Приехав из деревни, я довольно таки удачно устроился на работу в родной комбинат, в новый цех по производству шлакообразующей смеси. Оказывается при плавке металла кислородным дутьём, нужна ещё шлакообразующая смесь, чтобы отделить чистый металл от шлака. Дурнее предприятия, наверное, не отыскать, по той причине, что исходное сырьё, такое как, графит, цемент, известь поднималось сначала наверх на двадцать пять метров, потом через систему отметок этажей с задвижками клапанами и дозаторами, скатывалось обратно вниз во вращающие мельницы с водой, оттуда на сушку, через вибропитатель и вот уже, готовая продукция. В моей Магнитке всегда было так, и в двадцатом веке, и сейчас в двадцать первом, что строительство и монтаж любого цеха, стана, оборудования идёт как по лезвию ножа, всё на нервах, в грязи, в копоте, головотяпстве, тотальной неразберихе, обусловленной сроками и планами как и при первых пятилетках. Доводка и доделка оборудования происходит прямо с производственных мощностей, например: не правильно нажал на кнопку, или что то не сработало и … пух, тонны цемента, или графита повисли в воздухе или в другом измерении или ёмкости, оседая мягким пушистым ковром на этажах и одеждах работающих. Потом думаешь, вот ёлки – палки, что же я сделал то. Но я и этому был рад, потому что квалификацию закреплять и повышать нужно в любых условиях. Так оно случилось и в личном плане, приехав с морей, я не пошёл в свою старую семью, просто перевёл алименты на их адрес и ушёл в свободное плавание. Но видно уж так у меня получается по жизни, что в моменты наивысшего сексуального голода, Господь Бог даёт мне женщину с двумя, с тремя детьми, как бы говоря этим: «Ничего парень, прокормишь». Новое счастье для меня состояло из трёх пацанов, мал, мала меньше, смотрящих на меня радостными и голодными глазами. То, что эта женщина терпит бедствие от судьбы, государства, от производства, а главное от самой себя, я понял сразу, поэтому помогал, чем мог, не углубляясь и не строя особых планов на будущее. Всё начиналось и заканчивалось постелью, проведением праздничных застолий, именин её детей, её друзей, просто выходных дней, когда дети были сыты, накормлены, обуты и одеты. Ещё я заметил, как стали мельчать люди, как благодаря перестройке, реформам, и шоковой терапии, понизилась самооценка мужчин, женщин в своих глазах и в глазах других. Ведь вроде бы вот недавно мужчины дрались за женщин, примеры есть тому из моего детства, моего взросления, когда набить морду, любовнику или новому мужу, считалось святым делом. И не важно, кто прав, кто виноват, просто пришёл и отметился, этим самым возвысив женщину в её собственных глазах перед новым мужчиной. Что сделаешь, это наше русское. А так получается, что в результате нищеты и рабского положения вещей в жизни, и прежде всего собственной трусости, мужчина добровольно сдаёт позиции предшественнику, что живёшь с ней, с моими детьми? Ну и флаг тебе в руки. Не жаль даже души, растраченной напрасно, да и была ли тут душа? Наверное, поэтому, я смело прыгал в постели других дам, особо не опасаясь последствий. Просто положение вещей в жизни на тот период буквально было не в мою пользу, я хоть и имел работу, но привести избранницу судьбы своей, в коммунальный вертеп, состоящий из трёх хозяев, мне не хотелось. Я давно вынашивал планы на дом, ну когда, когда же я начну его облагораживать? Приезжая к родителям, я давно стал замечать те вещи, имея о которых понятие раньше, никогда, не пришлось бы брать этот дом. Вот как при покупке дома, мне не хватало чисто мужского, хозяйственного взгляда. Визуально было видно, что дом дал осадку, что бетонный приступок вокруг дома, который как то удерживал фундамент и основания стен, дал трещины, а один из углов дома вообще осел. Что утлые сарайчики живности, которой поначалу так гордилась моя мать, зияли дырами, подкопанными поросёнком, что в гнетущем пространстве курятника, бывшей летней кухней, состоящей из закутка с печкой, нестерпимая вонь. На тот период всё хозяйство состояло из нескольких курей, копошащихся в грязи, мясо которых пахло варёной картошкой, да Мурки кошки, что грелась на окошке. Я конечно давно понял, что не имел права осуждать своих родителей, что они жили в своей эпохе, доброта, открытость была во всём, даже вопреки наступившим временам скудных пенсий и зарплат. Когда заходил разговор о моих строительных планах и проектах, они разводили руками и отдалялись от меня, матери – больной пенсионерке, такое было не осмыслить, а батя, прочно подсел на дно бутылки. Как то, сколотив небольшую опалубку, я решил залить бетоном щели и трещины в этом уступке, попросив батю, поддержать, пока я накладывал раствор и выравниваю. По окончании он меня спрашивает: «Ну, что всё, закончил?» Я ему отвечаю: «Да», и он отпустил опалубку. Мы вместе с ним долго смеялись, но потом я его, больше ни о чём не просил. Так в начале весны следующего года, родители перебрались в мои две комнаты на квартале, а я поместился в дом, который на самом деле был всего лишь избушкой на курьих ножках. Первое что я сделал, это снёс ненавистные сараюшки, и уже на пустом месте, помню, как пошла, как заиграла фантазия на этот счёт. Но в доме всегда нужна хозяйка, и я перелистывал страницы встреч барышень различного умонастроения и поведения. Буквально в двух кварталах от меня, ниже по проспекту Ленина, находился вокзал, там я имел удовольствие покупать сигареты, благо, что выбор был большой и сравнительно дешевле, чем в магазинах моего района. И ещё, то время я бы назвал началом времени ошеломляющей информации, с появлением новых газет, журналов, пестрёвших рубриками от бизнеса, финансов, купи – продай, до жёлтой прессы. Совершенно новые издания книг, здесь же продавались, что значит из первых рук, едва успевая дойти до букинистических ларьков и магазинов города. Так, спускаясь к вокзалу, как то - раз, за очередной пачкой никотина, я лицом к лицу столкнулся со своей бывшей женой. Мы не виделись больше года, с того момента, как я уехал в приморский край, по приезду с которого, тоже не пошёл в бывшую семью, предоставив времени решать наши судьбы, уже по отдельности, ограничиваясь алиментами. Углубляясь дальше в тайники самокопания, мне до конца не понятны мотивы дружбы семьями, потому, что даже имея любовницу или новую жену, мне всё равно захотелось бы обладать старым, а это неминуемо во встречах с дочерью. Дружба семьями, это что? Оставшаяся любовь или самолюбование? Кто ни будь из здешних свободных людей объясните мне, погрязшему в догмах православному варвару – собственнику суть и смысл семейных ценностей. Потому что каждое устоявшееся отношение, проходит одинаковые круги рая или ада, только в большей или меньшей степени. Мы стояли и смотрели друг на друга, как будто заново сопереживая прошедшее. Она изменилась, похудела, осунулась, под глазами усталые круги, в платочке, вся в каком то, дурацком, самой сшитом длинном пуховике, но лишь только она заговорила, я узнал её прежней, с той своей юношеской привлекательностью, что так сладко мне кружила голову. Я спросил её о дочери, оказалось, что она хотела её встретить с осеннего лагеря, но поезд, его расписание прибытия, передвинули на два часа вперёд. Рассказала о том, что работает сейчас на комбинате к тому же и посменно. Комок нахлынувших от любви и жалости чувств подкатил к горлу, как сладко заныло сердце, я прижал её к себе; «Боже мой, Верка ты моя Веруньчик, милая, да как же ты умудрилась пойти в такую немыслимую для женщины грязь, крепко держа в объятиях, осыпая поцелуями. Она пыталась меня отрезвить, мотивируя тем, что мы разведены, что с кем - то встречается. Я сказал ей, что тоже буду встречать дочь, а пока предложил посидеть в вокзальном ресторане. Она мне сказала, что ей в ночь на работу, но я всё равно настоял на том, чтобы она хоть немного выпила вина за встречу и покушала. Потом, играла какая - то музыка, и среди почти пустого зала ресторана мы долго стояли в медленном танце, обнявшись, согревая сердца, боясь, разъединится. По спикеру объявили о приближении поезда, и мы, взявшись за руки, выбежали на перрон. Поезд приближался ещё на значительной скорости и сквозь раскрытые створки окон выглядывали детские головки, и тут меня обожгло: «Папа!»Я увидел дочь. Доча, доченька, выдохнул я, и, что есть силы побежал за вагоном, я как мальчишка пробежал весь перрон, боясь, что поезд не остановится никогда. Потом я девчонок своих сграбастал в объятия, причитая и плача: «Милые мои хорошие, простите меня бога ради, нет никого лучше вас на всём белом свете.» Так нечаянным росчерком пера, судьба опять подарила мне моё, то, что мне предназначалось согласно моей миссии, моим чаяниям и устремлениям. Моим родителям, тоже повезло, так как стоило только матери подать объявление в газету на отдельное от соседей жильё, тут же нашлись желающие. И наша огромная трёхкомнатная квартира, пусть даже с выходом на проспект с бензопиреном, лихо обменялась на однокомнатную соседям и двухкомнатную моим родителям квартиры. Все очень радовались за нас, и моих родителей, поздравляли, в то время я как то был далёк от божественного начала, потому что выпивал, ругался, дрался. Но я твёрдо знал, что все мы ходим под Богом, что надо освятить наш союз венчанием в нашей святой православной церкви, что обвенчанные пары под богом живут долго. Но с тем остервенением, с каким я взялся, чтобы облагородить наше жильё, планы духовного начала отодвигались всё дальше и дальше. Во первых, колоссальные неплатежи, задержки предприятия по зарплате, всех ставили на уровень ниже плевков, во вторых мы, четверо электриков в четырёх сменах почти два года работали по одному, нарушая этим все мыслимые и не мыслимые правила и инструкции техники эксплуатации и безопасности электрооборудования. Было такое представление, что как будто бы на нас ставился какой - то опыт, эксперимент по выживанию, сначала в урезании денег, а потом и вовсе в тотальных неплатежах, посадив рабочий класс на талоны, талоны на колбасу, макаронные изделия и так далее. Где то там, на верху, делились портфели, развязывались войны, те подонки, которые пришли тогда к власти на предприятиях, в городах и весях моей необъятной России, они и сейчас у власти, начали политику заигрывания с людьми, проводя ваучеризацию населения. Я свой ваучер отдал в Газпром, другие вообще за мешок муки и даже за бутылку водки. Помню ужас, охвативший меня в ту пору, когда воссоединившись с семьёй, благоустраивать жильё было не с чем и не чем. В среде рабочего класса Магнитки, думаю, наверное, и всей России, есть такая поговорка; «Они делают вид, что они нам платят, а мы делаем вид, что мы работаем.» Наш цех – участок шлакообразующих смесей, был построен на расчищенном от шлаковых отвалов месте. Районы северного и центрального переходов, по левобережью реки Урал, районы двенадцатого участка и далее на север и по сей день, украшают пейзажи «лунных долин» шлаковых отходов. На протяжении всего двадцатого века, со времён великой индустриализации и войны, сюда свозился не только шлак с мартен и домен, но и брак сортопрокатных изделий, раскуроченное и просто старое оборудование и многое другое. Надо было как то жить и мы ночами, разгребая эти отвалы, жгли, обжигали изоляцию проводов, кабелей, брошенного оборудования, а если смена попадала на выходной день, то и прямо среди бела дня. В городах, посёлках, развернулись пункты по приёму вторичного сырья, металлов, ломалось старое и новое оборудование, на долгие годы Россию окутал мрак воровства от снятых от потребителей источников электропитания, километровых трасс проводов, кабелей. От налаженного трафика этого сырья, главным образом в Китай и страны юго – восточной Азии, люди сколачивали целые состояния. Далее: те шофёры большегрузных самосвалов марки «Камаз», «Маз» и другие, у которых был поднимающийся кузов, которые привозили в цех сырьё, материалы, оборудование, делали в кузовах второе дно, чуть приподнимая дно кузова на десять, пятнадцать сантиметров. Где свободно размещался материал для строительства, уголок, швеллер, листы металла и всякая всячина для воспалённого ума хозяев садов, дач и частных домов. Так провозя через проходную комбината во втором дне кузова для себя мелкие пожитки, воровали мы, как воровало начальство расскажу потом, хотя вряд ли кого это заинтересует по прошествии стольких лет. А пока жизнь моя превратилась в сплошные трудовые будни, придя с ночи с работы, немного поспав, я шёл сваривать, вкапывать и строить из наворованного, сатанея от работы и забот. Если бы не семья, которая поддерживала и спокойно относилась к моим трудовым чудачествам, я бы там ничего не сделал. Со временем и в семье опять наметился разлад, мы совершенно, никуда не выезжали, за исключением визитов к родственникам, с приближением моих отпусков, намечался очередной трудовой прорыв с планами по благоустройству, у нас не было ни хороших вещей, ни даже современного телевизора. Масло в огонь подливала тёща, видимо мотивируя, что у них есть жильё, и что со временем и в твоей судьбе дочка что ни будь, образуется и ведь так оно и получилось. К тому же тёща имела сад, где ей иногда нужна была помощь, а среди своих детей, моя жена была самой покладистой и уступчивой. Так моя семья оказалась заложницей моего долгостроя. Чтобы хоть как то спасти ситуацию, я был вынужден уволиться с комбината и устроиться на работу в муниципальное предприятие «Левобережный участок горэлектросетей», в то время эта организация, одна из немногих полновесно и вовремя получала заработную плату, потому что от населения шли реальные деньги, реальные платежи. Но время было потеряно, и вот после очередного скандала, прямо в день своего рождения, придя с работы , я застаю пустой дом. Я волосы рвал на себе, после трёх лет совместной жизни, стольких трудов, чаяний и надежд, вновь оказаться у разбитого корыта, это было выше моих сил. Как и любое электротехническое предприятие, муниципальная организация «городские электросети», тоже ставила определённую планку знаний, обязанностей и опыта своих сотрудников, поэтому пришлось, что то вспоминать из пройденных в теории университетах. И я благодарен этому, ещё и потому, что коллектив попался неплохой, любители посмеяться, пошутить, выпить и всё было как то вовремя весело и без надрыва, что как то отодвигало в сторону мой дисциплинированный снобизм в отношениях с людьми. Я стремился, я шёл на работу как на праздник. В те последние годы двадцатого века, судьба мне последний раз улыбнулась, сведя с женщиной одного с ней дня рождения, но ненадолго. Они были беженцы, она с ребёнком, её отец, мать и сестра бежали из Ташкента обратно в Магнитку из – за преследования русских. Может быть всё было бы и хорошо, но я не нашёл контакта с её сыном, ребёнок был агрессивен, нервозен, рождённый от мусульманина и вообще не признающий никаких компромиссов. Ужасно хотелось достучаться до него, в общении, в спорте, но видимо отлаженный мусульманский вид жизни, не дал мне с этой семьёй полноценно сойтись. Потому что у нас в России, в воспитании детей, слово нет, так же священно, как слово да, хотя иногда существуют альтернативы. Забегая в своём изложении не много назад, я позволю себе описать обескураживающий, и ужасающий в своём проявлении случай в семье своего двоюродного брата. Помню жил я ещё тогда с соседями, до переезда в дом, как то рано утром приехала моя мать, и рассказала о том, что, её племянник – мой младший двоюродный брат Вовка, повесился и что вот уже завтра состоятся девятидневные поминки. Сказала это и как бы оцепенела, устремив свой безучастный взгляд далеко через пространство, не обращая внимания на посыпавшиеся с моей стороны вопросы. Потом пришла в себя, вздохнула и сказала: « Да кто же знает? Что у них там произошло?» Крепкая была семья моего дяди, младшего брата моей матери, которая давно уже переехала в Магнитку, жива была ещё память о бабушке, которая часто приезжала к нам и подолгу гостила в нашей однокомнатной квартире. Она спала на кухне, а я перебирался в коридорчик, возле ванной комнаты, подальше от тарахтевшего на кухне холодильника, во всяком случае, всем хватало места и все были счастливы. Бабушка была верующей, знала наперечёт все православные праздники, наверное, и молитвы, я учился в школе и кроме двоек в портфеле, нёс домой с улицы, от друзей всякую всячину. Когда я что - то ей показывал, она подносила к глазам, рассматривая, говорила: «Это от Бога», или: «Это мирское, от людей». Помню когда мы с Вовкой были совсем маленькими и я как – то раз, отогнав гусей на речку, увидел такую картину, бабушка стоит у стола, что то стряпает, месит тесто а сзади, у бабушкиного длинного подола юбки котёнком сидит Вовка и что – то там высматривает, бабушка, заподозрив неладное, оборачивается и со словами: «Вовка, ах ты шельмец, окаянный, ну – ка брысь отсюдова!» прогоняет его. Вовка, застигнутый врасплох, в панике отползает за угол, продолжая смотреть из – за угла на бабушку широко раскрытыми глазами. Тот момент надо было просто видеть, я просто покатывался со смеху. Помню, стоило бабушке направится в туалет, Вовка козлёнком бежал за ней, подпрыгивая, чтобы успеть подсмотреть за ней сзади туалета в щелочку. Бабушка старательно заделывала все щелочки, но он не унимался, постоянно отковыривая их. У него с рождения на лбу была родинка, и его достаточно часто в умилительном тоне спрашивали: «Вова, а что у тебя на лбу?»- он отвечал: «Родинка!»; «А в глазах?» « Любовь». Так мы с ним росли и мужали почти одновременно, но вот что странно; будь то в хоккейных баталиях или в возне борьбы с ним, с его лица никогда не сходила саркастическая улыбка и даже смех, что иногда приводило меня в ярость и часто простая борьба переходила в драку. Я чувствовал его силу, и что в его характере, было то, что не было у меня. У него, была какая то врождённая ответственность и работоспособность в помощи по хозяйству, в отличие от меня, когда я мог целыми днями шляться по улицам или пропадать у друзей. Вспоминаю и более поздний период, когда он здоровый, розовощёкий парень, с лёгкостью, шутя, во все стороны и над головой, крутил обезумевшего от счастья своего сынишку. Я тщетно перелистывал в памяти страницы его жизни и с грустью заметил, что причины его смерти лежат в его собственной семье или семье его родителей. А ещё вернее, в том стиле жизни, который навязан нам советской властью, буквально, начиная с семидесятых годов прошлого века и по сей день. И если уж до конца всё сваливать с больной головы на здоровую, то получается такая картина… если здесь на западе процветали социальные страны материального благополучия, то в России с тех времён было с точностью до наоборот. Все самые мерзкие слова, начиная от воровства, дефицита и так далее заканчивая коррупцией, присущи моему народу, десятилетиями кормившего честным героическим трудом своего антипода. И нет нам прощения и не будет, потому, что сами разрушили свои семейные, общечеловеческие и христианские черты и ценности самого человека, наверное, уже и дети рождаются с врождённой патологией зависти и корысти. Боже мой, как это мерзко всё писать, но что сделаешь, если каждый честный, ответственный человек находится в противостоянии со своей судьбой и выброшен её в преддверие безответственного государства. Ну что же, поделом тебе, слова мои, расхристанная ты моя Россия! Кто тебя ещё пристыдит, да поругает как не сам русский человек?

Потому я больше в семью свою и не пошёл, так как кроме самоедства, пьянства и ещё чего доброго петли на свою шею, я бы там не нашёл. Любви и души у русского мужчины всегда много, да карман пустой, оплатить долготерпение и любовь нечем. Думаю, что настоящий мужчина, в нормальной стране всегда разрулит ситуацию, только не в России. Оставшись один на один со своим домом, c усердием добропорядочного хозяина, я каждую весну возделывал грядки, засаживая их базарным изобилием семян, трав, корешков и отростков. Очень часто у меня бывала моя маменька, помогала по огороду, иногда что ни будь готовила, что поделаешь? Хоть и непутёвый, но всё равно свой сын, соседи укоризненно мотали головами, приговаривая: «Ну, что парень, всех разогнал, один остался?» На новой работе всё шло своим чередом, я работал в составе ремонтно – выездных бригад по ремонту и эксплуатации линий электропередач, подстанций, трансформаторных подстанций, кабельных трасс и другого оборудования. Часто было так, что прокладывая новый кабель, или меняя старый кабель на новый, тут же на костре обжигали до жил куски старого кабеля и сдавали обожженную медь или алюминий, в пункты приёма металла. Дороже алюминия была медь, и если удавалось чем - либо поживиться, то зачастую тут же, на рабочем месте, или после работы распивалась водка, временно расслабляя после трудовых подвигов и свершений. В то время начала появляться тенденция или я бы назвал веление времени по отключению должников по оплате за электроэнергию. В реестр должников входили семьи алкоголиков, ветераны войны, почётные пенсионеры и вороватые новые русские, строящие себе дворцы, хоромы, поэтому иногда, спускаясь с опоры, отключив должника, слышалась брань, хула, угрозы и ругань в свой адрес и так становилось мерзко и неприятно за свою профессию. В обязанности нашего муниципального участка входило обслуживание питающих схем высокого и низкого напряжения посёлков, частных домов, кварталов всего левого берега. Отличительной особенностью тех наступивших времён было следующее…при подъезде к любой трансформаторной подстанции, пространство закоулков, в кустах, и прямо у входов, устилал ковёр из брошенных шприцев. Если раньше пейзаж « ТП» был просто немыслим без пустых или разбитых бутылок, с разбросанной закуской, также и сейчас, но со следами уже другого народного безумства. Тогда в Магнитке, существовали всего две православные церкви, и как раз в обслуживаемых нами посёлках левого берега. Одна церковь находится в посёлке «Димитрова», вторая на выезде из города, в районе первой городской больницы. И если случалось работать поблизости одной из них, закрыв наряд, наскоро вытерев руки и отряхнувшись, я спешил в церковь. Подойдя к калитке двора храма, я тайком крестился, чтобы не дай бог, это не видели мои сослуживцы, а то ведь поднимут на смех, заходил в храм. Мне нравилось просто постоять в храме, в окружении ликов святых, свечей, даже не решаясь подойти к алтарю в своей грязной спецодежде, заговорить с батюшкой или с кем бы то ни было. Но, уже какой - то новый не осознанный мир благоговейно смотрел и дышал на меня под звуки певчих хоров или оглушающей тишины безмолвия церковных сводов, бередя совсем не ясные струны сознания и души. Я понимал и сознавал, что надо, что - то менять, предпринимать, так как одиночество, пьянство, рутина, отсутствие всякой альтернативы и надежд на будущее, ржавчиной подтачивало душу. Вся наша материальность заключалась в покосившемся домике, да в весьма не хитром урожае с шести соток и ещё в отстроенном светлом гараже, приспособленном мною под мастерскую, где иногда тешили душу мои очумелые ручки. Мои родители после развода с соседями, жили в двухкомнатной квартире пятиэтажной хрущёвке, занимая последний этаж угловой квартиры, это значит, что две стены одной из комнат имеют сообщение с улицей. Летом даже в солнечный день, не смотря на открытый балкон, там стояла прохлада, а зимой нестерпимый холод и маменька мне часто жаловалась: «Ты знаешь сынок, вот иногда проснусь ночью и такое впечатление, что будто бы на меня падает снег, холодно ужасно!» И это не мудрено в наши уральские морозы, да с ветром, если ещё учесть высушенное сахарным диабетом здоровье, то холодно ей было вдвойне, комната моего бати, находилась за стенкой и там относительно, было теплее. Я несколько раз безуспешно предлагал маменьке свои электрические обогревательные приборы, но она и слушать ничего не хотела о них, мотивируя повышением платы за электроэнергию. В моём воспалённом мозгу гнездились планы на воссоединение с родителями, а именно из двух недвижимостей создать одну. Пусть это будет также небольшой дом, но с уже готовыми газовыми проектами и работающим газовым оборудованием для тепла и горячей воды, потому что когда я окунулся в подробности проектов, технических условий и цен, то это означало, что нужно было построить новый дом или сильно изменить старый. А для этого нужна была хоть какая - то машина, чтобы хоть что - то привезти или взять то, что плохо лежит, но зарплата длиной в копейку и продолжающаяся вакханалия времён и цен, явно не позволяла этого сделать. Привезти, что либо из строительных материалов, тоже было проблемой цены и расстояния. Поэтому все мои фасадные ухищрения в косметическом облике моего домишка, стали выглядеть мышиной вознёй, в сравнении с надвигающимися проблемами. Я также понимал, что пора розовых отношений с женщинами для меня закончилась, что навязанный стиль жизни, сначала советской властью, коммунистами, а теперь и «новыми русскими», сильно изменил женщину. Что попадающийся мне контингент избранниц, предпочитал конечный результат, что гораздо важнее, чем долгострой, и любовь в шалаше. Изменился и народец наш, который принял условия жизни и игры подонков, стоящих у власти предприятий, промышленности, отраслей хозяйства, правительства и всей России в целом. Что люди моей страны, заигравшись в высоких ценах на мыслимое и немыслимое, движимое и не движимое, уже давно ввергли себя в круговерть гуманитарной и общей человеческой катастрофы, омерзительно и лицемерно глашатая о своих успехах среди родственников и даже в средствах массовой информации. Мы сами себя загнали в такое дерьмо вырождения, что нет и не будет нам прощения ни у Бога, ни у высшего разума, лишь, быть может, лёгкое порицание людей, людей живущих здесь на западе в человеческих условиях. В конечном итоге, с наступлением очередных холодов, ледяная двухкомнатная избушка моих родителей превратилась в тёплую однокомнатную квартиру коммунального образца, это когда квартиры расположены в одном длинном коридоре. Разумеется были варианты и другие, но моей маменьке нужен был этот район, чтобы быть ближе ко мне и к своей сестре, то есть для меня просто тёти Кати, которая живёт не далеко. От удачной продажи квартиры, нашей двухкомнатной хрущёвки, у моей маменьки ещё оставались деньги, деньги мне на машину. И вот он наступил долгожданный час, после некоторых колебаний, связанных с выбором машины, так как предстояло выбирать между бывшей в употреблении, мощной по тем временам машиной марки «жигули», шестой модели, а проще говоря, шестёрки, и пусть уступающей по мощности и размером новенькой «окой». И вот во дворе моего дома засиял блеском новенькой салатной окраски, новенький автомобиль «ока». Как законопослушный гражданин, я конечно же пошёл учиться на получение прав вождения, но любопытство и страсть значительно перевешивали долготерпение учебного процесса и я иногда стал выезжать со двора, не покидая пределы своего посёлка. В общем пока освоил вождение на своём автомобиле, сжёг корзину сцепления, а один раз даже в сильный дождь, заехав в лужу, чуть было не потерял выхлопную трубу. Хлопот приятных и разных помню, добавилось много, к примеру, как капризная барышня, моя машина решительно не хотела заводиться и выезжать в морозы, пришлось отапливать гараж, копаться с карбюратором и так далее. Жизнь в сообществе с машиной действительно налаживалась, во дворе стали появляться строительные материалы, меньше времени уходило на рынок, так как сразу закупал продукты на себя и на родителей, больше времени уделялось огороду. По вечерам, а в России это вполне возможно, без всякой лицензии и разрешений можно заниматься частным извозом, то есть они существуют эти правила, но обескураживающая нищета многих водителей и населения в целом, иногда из моральных соображений сводят на нет потуги законников. Поэтому часто достаточно заплатить крышующему авторитету в местах скопления таксующих машин, не большую сумму в месяц, чтобы спокойно таксовать. Но этим я слава Богу занимался не часто, да и не было конкретных планов жизнеобепечения на таком маленьком автомобиле. В народе автомобиль «Ока» называют подкидышем завода – автогиганта «Камаза», он удобен для семей с низким достатком, пенсионеров, женщин и так далее. Ещё на тот момент, помню, веселило душу и согревало сердце моё, присутствие двух друзей, кота Пети, да добродушного весёлого кобелька немецкой породы, по кличке Бой, это всё, что осталось после бегства моей семьи. Кот ещё котёнком приблудился к нашему дому, просто встал на задние лапки на заваленке и попросился в дом. На тот момент, у нас в семье было две кошки, одна была даже с котятами. Я отнёс его на край посёлка, там его и оставил. Какое же было наше великое изумление, когда рано утром проснувшись, мы его опять увидели там же на заваленке, жалобно мяукающего и заглядывающего к нам через стекло. Так мы с дочкой и порешили, что пусть покудова живёт с нами, а Петей прозвали, потому как поутру все Пети – петушки будят округу, так и наш котёнок промяукал нам под окошком. Этот кот прожил со мной без малого десять лет, я рано стал замечать его галантные манеры, прищуриваться, раскланиваться на - манер вельможи, и ко всему прочему обучил его подавать лапу. У моего верного добродушного пса, когда начали вставать ушки, самый маленький кончик одного из ушек так и не поднялся, поэтому вся морда и всё его существо имело весьма забавный вид. В обучении с ним, мне даже не пришлось особо напрягать свои армейские способности пограничника, у этого пса было человеческое сердце, он мирно играл с детьми. Зимой они запрягали его в салазочки, так мой Бой стал любимцем всей улицы, но стоило во дворе нашего дома, показаться какому - ни будь незнакомцу, то он готов был его разорвать. После того как мы осиротели, я стал часто задерживаться на работе и для моего общительного пса одиночество было нестерпимой мукой, поэтому выезжая с утра на работу, я часто просто выпускал его со двора, зная что всё будет хорошо. Хорошо бы всё да хорошо, да только для меня видимо ничего хорошего. Стал я замечать у себя на заднице не то угорь, не то чирий, и ведь надо же, растёт в размерах! Обследование показало, что я нажил себе огромный свищ и что без операции не обойтись. Откуда такая напасть? Может быть, меня продуло, или посидел на холодном? Но я с юношеских лет буквально знаю, что сидеть на камнях, на холодном бетоне нельзя, это мне сказала женщина, на одной из подстанций, когда я проходил практику. Я спросил её ещё: «Почему?»Она мне ответила, что: «Жене не нужен будешь». Тогда откуда такое наваждение? Я с головой окунулся в книги о лечении травами, стремясь наряду с этим, узнать причину своего недуга и нашёл, болячка моя выросла от нервов, от причинённых самому себе неудобств. Я тогда решительно бросил курить, занялся спортом, вынашивал огромные планы на строительство, ставил себе цели, говоря самому себе, да я смогу, у меня всё получится, стал на своей машине приезжать в церковь на православные праздники. Но видимо старые душевные грехи обратились в телесные муки, в результате чего пришлось мне лечь под нож хирурга. Операция была назначена на восьмое ноября, в день полнолуния, я уже знал, что без последствий это не обойдётся. Так как любые швы, травмы, или даже простые порезы, после операции, в этот день, долго заживают, я приехал домой, рано утром я даже немного побегал, попрощался с Боем, с Петькой, но сердце не обманешь, стучало как по голове, предчувствуя беду. Разве мог я знать, что после операции они будут экономить на моих же перевязочных средствах, на моих же обезболивающих препаратах, подставляя к моей заднице грелку со льдом, застудив меня до такой степени, что я неделю не мог сходить по маленькому, спасаясь на катетерах. Что это даст начало циститу, который даст начало образованию песка и камней в почках. Понятно, что если бы такое безобразие случилось здесь на западе, то клиника, производившая операцию, осталась бы без штанов, с явно подмоченной репутацией. Но это было в России в конце двадцатого века, да и я плохо понимал, что со мной происходит, не подозревая о последствиях, раболепно снося хамское отношение медицинского персонала к себе. В голове было только одно, что мол, ладно, бог с ними, выберусь как ни будь сам. К великому недоумению всех людей, окружавших меня, я оказался недееспособным, прикованным к постели. Недоумевала маменька, ведь вроде вот совсем недавно, был здоровый мужик, перелопативший столько земли и дел и сейчас лежит и еле передвигает ноги, недоумевали родственники, соседи, ведь по сути, я один из первых по своей улице начал благоустройство собственного жилья в окружении почти таких же захудалых дворов и усадеб. Всем было интересно, как я начал и чем закончу? Я медленно выздоравливал, попутно излечиваясь от цистита. Благодаря наличию автомобиля, я выезжал на рынок и закутанный с головы до ног буквально по килограмму, по два переносил продукты в машину.

Далее мою жизнь можно обозначить и назвать как «История трудовой книжки», со множеством приёмов и увольнений с констатацией фактов, анализов событий, трудовых будней и подвигов на предприятиях этого наплевательского государства, которое достойно большого помойного ушата своей же русской словесности. На самом деле Россия, зачем ты так?...

Буквально через месяцев восемь, десять я был вынужден опять лечь под нож хирурга, потому, что стилистика работы зачастую заключалась в огромном напряжении сил, лазание по опорам линий электропередач, лазание по деревьям, верхушки и ветви которых, вплетались в линии, и часто требовалось просто мастерство обезьяны, чтобы долезть и срезать ветки. Я никогда не был против физической работы, наоборот, меня это воодушевляло, так как занимался собой, бросил курить, никогда не отставал от молодых, наоборот всегда показывая чудеса ловкости и самообладания, после чего был хороший аппетит и здоровый сон. Я работал в составе ремонтно – выездной бригады, и всегда в помощь нам была вышка – машина «Краз со складывающейся ремонтной площадкой и очень часто, доставив нас до места, она просто простаивала без дела, мотивируя отсутствием бензина или зачастую сам шофёр берёг бензин для очередной шабашки вне рабочего распорядка. Или часто мощная служебная машина использовалась для доставки кому ни будь в усадьбу строительных материалов, кругляка чурок сваленных и распиленных деревьев. Потом после работы в стужу, в продуваемый собачий холод, поднимаясь на когтях и лазах, заделав дыры энергетики и электрофикации народного хозяйства, после тёплого душа, так хорошо было посидеть со своими напарниками за рюмкой водки. Сразу куда - то снималась усталость, напряжение и злость от ратных трудовых подвигов. Плохая, нищенская оплата труда, заставляет рабочих пускаться во все грехи тяжкие, чтобы хоть как то себе обеспечить нормальное существование и это не для кого не секрет. Имея достаточный опыт работ, и необходимые допуски, я часто сам производил монтаж и подключение домов и мелких предприятий, без ведома своей организации и посредников. Имея врождённое чувство справедливости, я брал деньги с тех, кто их имеет, имея роскошные дома, обстановку, кто ведёт богатое строительство. Грех было брать деньги с пенсионеров, ветеранов войны, поэтому если покормят, да чарочку нальют и на том спасибо, бывало на радости, что денег не взял, ещё и соленья варенья насуют на дорогу. И вот опять больница, операция, кровать. Всё - то же самое происходило со мной, как в недалёком сне, но на этот раз, после моих разговоров с хирургом, и чистосердечной обеспокоенности по поводу осложнений после первой операции, всё было иначе. Лишь только боль заявляла о себе, ко мне тут же бежала сестра милосердия с укольчиком, и я опять проваливался в глубокий сон. Со мной в одной палате лежал паренёк, при знакомстве с ним, я узнал, что он сержант срочной службы, у него было ранение, прострелена печень и левое плечо на чеченской войне. После череды госпиталей и больниц, он находился здесь в родном городе, на завершающем обследовании и осмотре. Он мало и неохотно рассказывал о войне, называя почему то чеченцев чехами, или ему уже надоели эти все расспросы? Но откровенный разговор на тему о том, как всё это с ним получилось, всё - таки состоялся. Мы попили с ним чаю, он немного попробовал маминых пирогов, а маменькины пироги, разговорят кого угодно, пишу без прикрас и только с его слов. Мы возвращались с зачистки и напоролись на засаду, я шёл первый, пулей из СВД зацепило плечо, а пока летел навзничь, пробило и живот и жилет, не помог. Чехи видимо решили, что я готов, переключились на отстрел моих товарищей. Придя в себя от разрывов и свистящих пуль, истекая кровью, в некотором отдалении от себя, я увидел как эти твари в спешке ножами и прикладами добивали пацанов, а также спешащий на помощь «БТР», который лупил из всех стволов. Я перевернулся и теряя сознание, стрелял, стрелял, даже уже не видя куда. Как то мой хирург, что делал мне операцию, проходя мимо него, задал ему весьма неловкий вопрос: «Ну что боец, возьмём второй раз Грозный?» Ничего он ему не ответил, просто отвернулся к стенке и всё. Очевидно, что в стране, где молодёжь и весь народ в целом, является пушечным мясом в войне и мире, трудно делать предположения. Красивый был парень, за ним ухлёстывала одна молодая медсестра, то чайку с ним попьёт, то потянет его покурить в курилку, или ещё на какие ни будь нужные ей надобности. Одним словом, стремилась разговорить, растормошить от невесёлых дум парня. Ну надо же, вот она и любовь, и мне тепло было от их воркований, иногда вставляя словечки, со своей раскроенной задницей. Я ждал и надеялся, что всё таки придёт навестить меня моя дочь, но видимо, что - то я в неё не вложил, или не успел вложить в связи со своей кочевой жизнью и постоянной занятостью. Видимо нелюбовь, тёщина зависть и злость сделали своё дело, в связи с чем, я опять остался у разбитого корыта.

Не жалею, не зову, не плачу,

Всё пройдёт как с белых яблонь дым,

Увяданьем золота охваченный,

Я не буду больше молодым

Выйдя из больницы, я всё же решил уволиться, на самом деле, сколько можно раз простывать, рвя свой шов на заднице, карабкаясь по опорам линий электропередач, да пилить деревья, сидя на них, с ловкостью обезьяны? Необходимо было найти работу где то под крышей, в тепле, в пределах цеха, завода, предприятия. Подо мной была резвая, хотя и двухцилиндровая кобылка – машина под названием «Ока» и я быстро нашёл себе работу, колеся из одной части города в другую. Предприятие называлось – ОАО «Магнитка» кондитерская фабрика, где делалось разнообразное крекерное печенье. Ну думаю парень, тебе опять повезло, предприятие было почти новое, построенное немцами, по своей технологии, сплошь и рядом напичканное робототехникой, ультракрасными датчиками, умными шкафами управления с подсветкой для ремонта, монтажа и наблюдения. Достаточно вспомнить, сколько зрения я оставил в полутёмных «ТП» и закрытых распределительных устройств, подсвечивая себе фонариком и в лучшем случае переносной лампой. Мне предстояло изучить другие типы двигателей, схемы управления, коммутации и защиты, которые подробным образом были изложены в толстых альбомах, где на каждой странице подробно почти в одну линию расположены терминалы, значки, обозначения определённых реле управления, электроники и защиты. Понятно, что всё строилось и делалось для людей, но на немецком языке, в отличие от наших схем, где на одном огромном листе, как его ещё называют – портянкой, расположены – силовые цепи, цепи управления и защиты с массой исправлений и перечёркиваний и с краткой аннотацией электро технических обозначений в углу листа. Так было на моей бывшей работе, на участке «ШОС», когда предприятие уже работало, выдавало продукцию на не отрегулированном оборудовании, что потом где то в течении года приходили электромонтажники и доводили что называется до ума, узлы управления. В результате перекраиваются монтажные и принципиальные схемы, что создаёт дополнительную нервотрёпку и неразбериху в работе. Часто приходилось самому в переговорах с технологическим персоналом, для удобства и качества выпускаемой продукции, менять работу схем управления. Так придя на новое место работы, я наивно полагал, что целиком и полностью погружусь в освоение новой для меня буржуйской техники, так как разница и контрасты в сравнении с нашей техникой просто ошеломляют. В довершении всего, все узлы управления сходятся в центральный компьютер, где на мониторе видна вся работа производства. На самом деле, действительность выглядела иначе, детально вдаваясь в подробности робототехники, её жизнеобеспечения, я стал замечать наличие доморощенной советской электроники, магнитных пускателей, в выдвижных блоках и шкафах управления, которые уже не справлялись с наработанными функциями и давали сбои в технологической цепочке. Я начал вдаваться в подробности становления этого предприятия, а сначала было так: в период неспешного монтажа и прокрутки оборудования, фабрика уже успела зарекомендовать себя как поставщик высококачественного, разносортного крекерного печенья. На предприятии был установлен зарекомендовавший себя в европейских условиях режим рабочего времени, мне рассказывали, что было и такое, что где то в часов десять, был установлен кофе – тайм, когда не на долго останавливалось оборудование и все шли пить чай, кофе со своей продукцией. У западного производителя оборудования, существует такое правило, что после монтажа оборудования, оно должно проработать на пониженных мощностях примерно год, в целях прокрутки и прирабатывания систем управления. Ну, сами понимаете, что никаких рваческих планов просто не должно быть. Всё это возможно здесь, на западе, но только не в моей России. Далее, с уходом последнего немца, возросли в несколько раз планы на продукцию, и как я себе представляю во дворе заводика сразу закрасовались новенькие рослые джипы, очевидно кто то радовался новоселью. Депутаты – попрошайки, дистрибьютеры разного рода распространители идей, городского, регионального, государственного масштаба, наверняка как грибы после дождя выросли у кого то дачи, дома и прочие удобности. В нашей Магнитке всё возможно, особенно разительны контрасты между сирой, неустроенной, и задымленной частью севера и северо – востока и кричащей своим богатством её южной и юго – западной частей. Где на месте бывших парков и скудных лесных полос, расположились городки миллионеров производственной знати комбината, заводов и так далее. Всем стало сладко от немецкого крекера с русскими названиями, только не обслуживающему персоналу. Когда вёлся монтаж, немцам помогали или прислуживали уж я не знаю там как, трое полуинженеров - подмастерья с электротехническим образованием, один из них быстро отпочковался в виду отсутствия нормальной зарплаты, очевидно самый умный, а двое других осталось. Соответственно не была подготовлена ни ремонтная база, ни квалификация технического персонала. Когда я начал там работать, то на мою голову помню, свалилась жирная полоса невезения, стали гореть двигатели, спрашиваю у них: «Это родной двигатель сгорел? Нет мы уже поменяли на его месте два двигателя. Так ведь коммутацию тоже надо менять, соответственно менять, выставлять защиту». Иной раз доходило до откровенного головотяпства, показывая наглядно, что заклинивает редуктор, что двигатель не может работать в таком режиме. В общем, ещё тогда я сделал вывод, что жители страны, для которых зима как всегда приходит внезапно, вряд ли смогут работать на таком предприятии, а точнее даже без всякой доли скромности, просто делать это противопоказано. Проценты и видимые невооружённым глазом масштабы бракованной продукции обескураживают и сводят на нет все потраченные усилия. Кроме уплетания как семечки за обе щёки свежеиспеченного крекера, в мои обязанности, как бы мимоходом входило обеспечение работы оборудования от РУ и трансформаторов высокого напряжения, до щитов и линий оборудования с низким напряжением. Так как технологический персонал сплошь и рядом состоял из одних женщин, то оказывая иногда им свою посильную физическую помощь, забавно было конечно наблюдать как забубенная головка поворачивается направо, налево, указывая пальчиком туда, сюда, разогревая мой холостяцкий интерес. Но главным приложением физических сил технического персонала, заключалось в разгрузке пищевых материалов для производства крекерного печенья. Поэтому, начальство всячески жалея денег на содержание штата грузчиков и подсобных рабочих, бросало нас в бой на разгрузку вагонов, машин с сахаром, с мукой и других ингредиентов, после чего мочиться мне приходилось с кровью. Этого надо было ожидать, потому что ещё в больнице после второй операции я иногда чувствовал резь и тупую тяжесть в левом боку. В то время, да наверное и сейчас тоже операции по дроблению камней стоили больших денег. Ещё раньше при первых симптомах и ультразвукового обследования, когда камень был величиной всего лишь четыре миллиметра, я пришёл к родителям, с надеждой на то, что они добавят мне денег на операцию. Но видимо у бати в тот день было плохое настроение, на что он мне ответил: «Не можешь заработать? Иди воруй». Я сначала крепко обиделся на них, но потом думаю, что же я делаю? Ведь они и так живут впроголодь, замерзая в этой хрущёвке, а сам приналёг на травы, травяные сборы, настои, бани. Да и на самом деле, ни у кого, ни у родственников, ни у знакомых, не было такой напасти. Но сказалась видимо нерегулярность своего метода самолечения, что сейчас и привело к плачевным результатам, камень вырос до девяти миллиметров и беспокоил болями, температурой. При последнем приступе, я слёг прямо на работе и меня отвезли домой. Поскольку дробить камень уже было нельзя, я в очередной раз попал под нож хирурга. Помню хотя и обкололи меня всего, погрузив в забытьё, но видимо сознание стало возвращаться, помню, что лежу на боку в кромешной темноте, чувствую адскую боль, слышу пьяные голоса врачей с характерным русским матом, ни чем пошевелить, ни сказать ни чего не могу. Потом как бы в замешательстве, слышу отрывочные слова, пульс, давление, пульс, давление, зрачки. Потом проваливаюсь в огромное светлое пространство, которое несёт меня всё дальше и дальше к свету, я протягиваю ладони, но вижу только их прозрачные очертания, которые тут же исчезают и чувствую, что меня охватывает какой то благоговейный страх и ужас. Потом откуда ни возьмись звук будильника моих ручных часов, тяжело открываю глаза, очертания все плавают, прихожу в норму, вижу, что лежу совершенно голый, связанный по рукам и ногам, нестерпимо хочется помочиться, рядом на тележке полностью накрытое белой простынею тело человека. Меня охватывает крупный озноб, потом слышу слева от себя едва уловимый шорох, вижу, что на тележке лежит и смотрит на меня, тоже совершенно голая молодая, но потрёпанного вида женщина, я заметил, что ноги у неё были в синяках. « Боже мой, слава тебе Господи живой я ещё» - еле прошептал я, потом стал ладошками бить о края тележки в надежде на помощь. Минут через двадцать ко мне подошла пенсионного вида медсестра, поставила мне катетер, а женщине принесла одеяло, и со словами: «Ну, что очнулась? Прикрой срамоту то свою» - бросила ей одеяло. Первое, что я увидел, очнувшись в палате от очередной доли обезболивающего, лицо моложавой медсестры, которая тормошила меня со словами: «Просыпайтесь, к вам мама пришла». Увидев мать, я заплакал: «Маменька, я десять часов лежал в реанимации и кажется был на том свете, Господи! За что мне это всё?» Помню со мной в одной палате, лежал шустрый такой дедушка, без одной ноги, ему просто дробили камень и глядя на меня, на моё раскисшее естество с трубками в боку, он бодрился ещё больше, рассказывая про свою жизнь, каким хорошим танцором он был, не пропуская ни одной юбки на вечерах с танцами. Дедушка действительно оказался такой живой общительный, что порою в глазах пестрело от его прохождений на костылях мимо моей кроватки. Каждый день его был полон посетителями, шли дети, внуки и так далее. Ко мне же, кроме маменьки, племянника, да ворчливой маминой сестры тёти Кати, ни кто и не приходил, хоть не каждый день и всего по разу, да и на том спасибо. Получается, что вроде как то и не жил эти около сорока лет. Спрашивается, на кой чёрт все эти мои устремления и заморочки? Эх дедок, дедок, как хорошо видно было в твоё время, у нас в России сейчас дискотеки, на которые ходит контингент не старше пятнадцати лет, есть ещё правда кабаки, рестораны, но там можно нарваться на такую пепельницу, что в памяти останутся лишь окурки в губной помаде, да пустые карманы, бывают иногда вечера «Для тех, у кого за 30» во Дворце культуры строителей, именуемого просто ДКС. Но при моём внимательном наблюдении и участии, оказалось, что туда ходят одни и те же стайки золушек, так что коленца то свои перед барышнями по выкидывать можно, да только потом они начинают зевать. И вот как - то раз меня разбудил звук ведра и хлюпающей в нём тряпки, я посмотрел на верх и услышал голос: «Ой, извините.» На меня смотрело миловидное лицо без всякой косметики, да ещё в облике настоящей молодой деревенской женщины в длинной юбке. « Бог ты мой, красавица, как звать – величать тебя?» - спросил я. «Татьяна» - ответила она. «Танюша, помоги мне пожалуйста подняться»; и я тихонечко держась одной рукой за стеночку, другой под ручку своей спутницы, проследовал в туалет. Проходя по коридору, мимо какой - то бабушки, которая взяла и перекрестила нас, приговаривая: «Слава Богу, поднялся сынок». Мне с ней было просто и хорошо, она была лишена обычных женских маргинальных условностей, была за мужем, но что - то там не сложилось, детей у неё не было, возраст тридцать два года, ну чем не жена? Мы всё чаще общались, иногда закрыв за собой дверь в её комнате, и уткнувшись как телёнок, в её перезревшие под кофточкой прелести, я нечаянно находил средство к своему выздоровлению. Я с нетерпением ждал, когда придёт её смена, чтобы наговориться и надышаться друг другом вдосталь. Я хоть и выздоравливал, отходил от последствий операции, но швы заживали медленно, и даже сейчас по прошествии десяти лет, я чувствую свой обезабраженый бок. Но тогда я об этом не догадывался, выписавшись из больницы, мотаясь на перевязки и просто радуясь жизни и как то выбрав день, решил навестить свою сестру милосердия. Обрадовавшись новой встрече, я решил навестить её семью, она жила в доме своих родителей, здесь же недалеко от первой городской больницы. В своём доме, кроме хозяйства дворовых птиц и прочей живности, её родители держали коз, и первое, что меня поразило, войдя в их дом, я увидел маленьких козлят, лежащих как котята в углах, под кроватями и были они везде. Ах, как помню, мне было приятно глазу моему и душе моей за эту простую русскую семью. С ними в одном доме, жила ещё одна дочка с маленьким ребёнком, тоже разведенная и их отец на радостях предлагал мне в жёны и её. Я поблагодарил его, сказав важно, что всегда в жизни надо останавливаться на чём - то одном. Вот я и остановился, при дальнейшем развитии отношений выяснилось, что моя подруга, совсем не умеет готовить, даже обыкновенной каши. Я был поражён до крайности: « Боже мой девонька, да как же так получилось, что своего основного ремесла ты не знаешь?» В дальнейшем можно было бы набраться терпения конечно и поучить её этому искусству домоводства, но это занятие даётся женщине от Бога и бессмысленно на мой взгляд вносить на это свои коррективы, даже учитывая при этом свой колоссальный опыт. Но я всё время в дороге, задерживаюсь на работе, зарабатывая деньги или в обустройстве своего дома, на огороде. Помню, бывало, принесёт в бидончиках оставшиеся после больных щи, макароны с котлетами, и смотрит радостно, как я всё это уплетаю, но мне хотелось домашнего борща, пирогов, пельменей и после ну скажем, не очень продолжительного знакомства мы расстались. На всё это у нас мужчин, существуют особые табу, установки и сравнения, например, насколько я себя помню, моей матери всегда удавалось приготовление пищи и разносортных блюд, даже в моменты внезапного появления гостей. Бывало так, не успели гости дух с дороги перевести, а на столе уже парят свежие оладьи, румяные блинчики, пирожки, готовится закуска. Ой, какая мастерица была моя маменька, и как всё быстро у неё получалось и вкусно, царство ей небесное и добрую светлую память. Я всё - таки решусь продолжить эту тему чревоугодия, а иначе, что за рукопись без собственного мнения? Так вот, сейчас в жизни и в мире вообще в силу феминистских настроений и равенства полов, мужчина как то стал ближе к кухне. С рекламных роликов и телепередач, видно как буквально муссируются успехи мужской кулинарии, как творческие мужи очумельцы, засучив рукава, воскрешают рецепты, кстати, давно забытых натуральных блюд. Как это мило, когда целые роты поваров - мужчин всех без исключения континентов, демонстрируют свою стряпню. Я тоже согласен, стоя у плиты, иногда, что - то попробовать, но что бы это было непроизвольно, как бы от случая к случаю, без доминирующего в этом моего начала в совместной жизни. Современные женщины уже получили армии импотентов и геев, потому что одному кухня подходит, другому она вообще противопоказана. Вкус к пище, как и желание обладать женщиной, должны приходить исподволь, с аппетитом и нормальными человеческими потребностями. Я не врач, но видимо рецепторы вкуса и обоняния также отвечают за поведение мужского естества. Одним словом, плохо будет всем, если пироги начнёт печь сапожник, а сапоги тачать пирожник. Пришлось и на этот раз распростится со своей очередной пассией, отправив её обратно на стажировку к своей маме, не готов я был к тому, чтобы перекраивать свою душу, если беспокоило зашитое тело. Когда я ещё находился в больничном отпуске, меня попросили приехать на работу, я приехал, мне горячо пожелали скорейшего выздоровления. Также вручили конверт с моей месячной заработной платой и попросили минуточку подождать, сделав запись, в моей трудовой книжке, что и требовалось доказать, как говориться не долго музыка играла, не долго фраер танцевал. Когда я заглянул к себе в мастерскую, на моём рабочем месте сидел новый паренёк и чинил чей то телевизор, им нужны были мастера по ремонту телевизоров, очевидно так они решили восполнить свои пробелы в недостатке квалифицированного персонала, да ну и бог с ними, и на том спасибо.

© Максим Прозов (Maxim Prozov)
Опубликовано с любезного разрешения автора