3.
Наступила весна, пароходы всё настойчивей толпились на рейде, швартовались у причалов, требуя грузов, провианта и новых членов команды. Пришёл и мой пароход – БМРТ, старая огромная посудина николаевской постройки, с эпохальным названием «Коммунист», переоборудованный в базу для обработки и заморозки рыбы, краба и других морепродуктов. Предстоял короткий рейс на полтора, два месяца, на путину сайры и приморского краба, потом предстоял рейс до глубокой осени на Камчатку. Так как наше судно имело только обрабатывающие функции, то естественно возникал интерес о том, как же ловится сайра? Ночную мглу морской ночи прорезают десятки прожекторов, свесившихся как на крыльях над бортами судов, выбрасывается невод – кошелёк, и черпают её родимую десятками тонн, не зря среди моряков рыбацкого звания, сайру называют ночной королевой. Ещё запомнилось в том коротком рейсе, лёгкая нервозность и серьёзность молодых штурманов, оказалось, что среди набранной команды очень мало толковых моряков, у многих документы оказались купленными или с двух, трёх, недельными курсами. Что на руле, то есть на штурвале, стоять не кому, и когда они узнали, что у меня настоящие документы и настоящее морское образование, я тут же был вызван на мостик. В разговоре с чифом – старшим помощником, со штурманами, я объяснил, что я знаю тралмейстерское дело, такелажное, боцманское дело, ихтиологию – способы обработки и сохранения рыбы. Но я никогда не стоял на руле, хотя помню уроки судовождения в мореходной школе, не один раз заходил в штурманскую рубку там, в далёком Архангельском тралфлоте, интересуясь, как прокладывается истинный пеленг, истинный курс в кромешной тьме мироздания морских дорог. Что стоять на руле, предоставлялось лишь привилегированным опытным матросам, которые были на хорошем счету, получали хорошую зарплату, годами вместе со штурманами ходили из рейса в рейс. Я же использовался лишь для работ на рыбной фабрике, да на палубе. А тебе ничего высчитывать и не надо, мне показали как управлять по гирокомпасу, и буквально со следующей вахты я вёл огромное судно под названием « Коммунист», правильным курсом. Далее предстояли вахты под лоцманом, ведения судна на бакштофе это значит, что к нашему пароходу привязывали другой потерявший управление пароходик. Когда застигнутое штормом судно надо держать строго на волну под зуммер переборок и перекатывающихся по палубам волн, когда изругавшиеся молодые штурмана, перебивая друг друга в прокладке курса в узкостях между бакенами опускали руки, я спокойно делал своё дело. Конечно, много было и спокойных вахт, когда можно было сбегать на камбуз за булочками, за конфетами, пилось кофе, рассказывались анекдоты из личной жизни. Спрашивается, откуда во мне всё это? Ведь если Господь Бог вложил в мои руки штурвал, значит, где то в пятом, десятом поколении назад в роду моём были моряки и это факт. Вот почему Господь Бог против гражданских браков и сожительства, что детей это ни к чему не обязывает. Вот я например, знаю семью своей матери, но ничего не знаю о семье своего биологического отца. Я потом раскрою эту тему, а пока о моём. На борту среди экипажа было не много корейцев и они прямо отпускали в мой адрес потоки брани и грязи, подзадоривая экипаж, когда я задерживался на мостике, а не занимался обработкой краба и рыбы, но ничего, руки не распускали, видимо понимая ответственность момента. Не ожидали они видимо, что среди разухабистых, деревенских парней, да пьяни, найдётся настоящий русский моряк, что им предстоит работать, а мне прохлаждаться на мостике. Но дело не в этом, на борту, в нашем коротком рейсе с капитаном была его жена, иногда приезжала его дочь. Можно было видеть, когда я был на вахте, через раскрытую дверь капитанской каюты, что жена что то шьёт, готовит обед, стирает ему рубашки, вынося и развешивая их в коротком полупрозрачном халатике. Боже мой, как порой мало надо человеку, чтобы чувствовать себя счастливым, даже в этих не мыслимых условиях. Я знал, что на всех морских судах единственная капитанская койка расположена вдоль судна, а остальные шконки членов команды, поперёк. Поэтому старался максимально прямо держать судно, согласно установленного курса среди торосов волн и ветров, потому что, для меня капитан, думаю, что и для большинства других моряков это святой человек или, глубоко уважаемая личность русского флота. Я потом раскрою и эту тему, а пока о давнем. Я ужасно скучал по своей семье, по лапочке дочке, по тихой, скромнице, красавице, своей жене, ну почему, почему она у меня такая? Как кто повернёт, так она и пойдёт. Всё, это последняя моя авантюра, в сердцах говорил я себе, как приду с Камчатки, мигом домой, купим машину, будем выезжать на люди, на отдых. И я как чувствовал, что чёрная стезя разрыва моих отношений, уже выстлана в моей судьбе и что идти по ней предстоит ещё долго, пытаясь что то исправить, как утопающий, хватаясь за соломинку. В один из дней после окончания рейса, стою в длинной очереди за получением денежного аванса, перед рейсом на Камчатку и мне через всю очередь, прямо из рук в руки передают распечатанный, почему то конверт. Мир потемнел у меня в глазах, в конверте была повестка о разводе, в которой сообщалось, что я должен явиться в Славянский районный народный суд по ходатайству об алиментах. В огромном, пустом зале заседаний, меня приняла судебный пристав, женщина старше моих лет, но цветущего вида, про такую говорят, что у неё всё есть и она просто работает. Как не странно у неё нашлось время, чтобы выслушать мои бредни о рухнувших планах, что нас едва не накрыл последний шторм. « Слушай парень, не раскисай, возьми себя в руки, после рейса съездишь домой, да и молодой ты ещё, всё у тебя наладится. Всё, что я могу сделать для тебя это только через месяц отправить уведомление о своём решении на твою родину, месяц оно пролежит там и только через месяц придёт на базу флота, а там уж ты повоюй» - сказала она мне. Потому что по роду своей работы она знала, что высчитывание алиментов с моряка, производится лишь по окончании рейса или преждевременной гибели моряка, что советские конторы так обсчитывают, что ни семья, ни моряк остаются, ни с чем. Что гораздо резоннее дождаться моряка с кучкой денег. Что после этого остаются лишь сломанные карьеры, судьбы и жизни.
Восточные тёплые моря, просто кишат обилием животных, всё это есть и в северных водах, но не так заметно как там, когда в походе перед носом судна снуют стайки дельфинов, резвясь и высоко выпрыгивая из воды, долго и радостно сопровождая в пути. Безмолвные стаи проплывающих мимо китов, кажутся озабоченными только своей миграцией, не обращая никакого внимания на проходящее судно. Часто выходя на палубу перекурить, когда ложились в дрейф или вставали на якорь, можно было видеть акул, плавающих хороводом вокруг судна, словно морские стервятники, чувствующие тяжёлую думку моряка. В письмах к матери тогда я писал о возможности размена нашей двухкомнатной квартиры. Так пройдя все номерные проливы, в молочном, туманном дыму пролив Лаперуза, Татарский залив, пропустив по правому борту убегающий от нас наверное красивый и не постижимо загадочный остров Сахалин, окунулись в Охотское море. Вошли в бухту Ольга, постояли в порту Ванино, пополнив скудные запасы продовольствия и корабельной лавки, встали на траверзе одной рыбацкой деревни, уже не помню названия, полуострова Камчатки. Почти никуда больше не передвигаясь, это место на долгие полгода стало нам прибежищем на крабовой путине. Доставка краба на борт осуществлялась добывающими маломерными судами типа РС – 300. Весь процесс обработки огромных крабовых тушь камчатского, королевского краба состоял в следующем – сначала туша расщеперенного в оскале своих огромных клешней краба, ударялась об нож, разрываясь на две части, на круглых всевозможных щётках очищались фаланги от остатков туловища, далее в варочный шкаф. Потом мясо фалангов выдавливалось на встречных валках и укладывалось в секции протвиней, предназначенных для заморозки, мясо клешней также сортировалось в не менее дорогой ассортимент. Ещё мне запомнилась Камчатка нестерпимой зубной болью, когда по ошибке были удалены два здоровых зуба и лишь потом только больной. Один зуб был удален на берегу, когда для оплаты врачу стоматологу я прихватил с собой пару замороженных блоков по два кило, два других зуба я лишился с помощью корабельного дока. После такого рейса, даже учитывая штат и все сопутствующие расходы и я знаю точно, что любой западный моряк, надолго бы забыл о море, уединившись с семьёй, где ни будь на одном из архипелагов тёплых морей. У меня же, с тех времён во рту осталась пустая гряда десны без зубов, как память о Камчатке. Поразительной особенностью в жизнеописании производственного процесса является следующее, что хотя на судне и существовал консервный цех, но промышленного производства консервов из палочек камчатского краба не было. Зная это, очень многие моряки перед рейсом запасались или просто обворовывали склады с банкотарой, в ход шла баночка - шестёрочка, прихватывались крышки, где то в конторах или у рыбмастеров доставались этикетки. Наши маломерные, добывающие суда типа РС – 300, поставив ловушки в море, устремлялись в близлежащие рыболоветские колхозы, договариваться о банкотаре, зачастую совершая пиратские набеги на склады с баночной тарой, делая бартер с нами, за один ящик готовых консервов, обменивалось три, пять ящиков с пустыми баночками. Так в рейсе во всю кипела работа на государство советов и на себя. Наш закатанный в судовых кустарных условиях краб просто на – ура- скупался визированными моряками, которые гнали свои суда на ремонт в Корею, в Японию, создавая базы трафика японских подержанных машин в Советский Союз. Поэтому моряки уже заранее знали, что честно заработанное не оплатится, что и делало государство в лице хозяина базы, ну зачем им платить, всё равно воруют, распыляя наши денежки по конторам, городам и князьям Приморского края. Откуда тогда мне - новичку, было знать обо всей этой кухне выживания? Надо мной сжалился сосед – хапуга из соседней каюты, который уже буквально чуть ли не спал на своих ящиках с консервами. Как то раз в конце рейса он зашёл ко мне побеседовать, попить чайку, послушать музыку, а у меня всегда в дороге, где бы я не находился, была своя магнитола и не большая коллекция кассет с хорошей музыкой. Он мне предложил сделать обмен моего всего музыкального хозяйства на его три ящика крабовых консервов, делать было нечего, я согласился, к тому же, мне ужасно хотелось угостить своих родных и близких этим деликатесом. Как и следовало ожидать, мои после рейсовые финансы запели романсы, а доходы моих друзей, от сданного перекупщикам краба, в несколько раз превысил доход от рейсовой болтанки. Настроение конечно, было подорвано, часть денег я всё же выслал матери, а на остальные по русски пошёл в разнос Я жил в общежитии, и устроился работать электриком на консервный завод базы флота. Так как коллектив в основном был женский, то засидевшись в гостях на веселе и допоздна у кого нибудь из молоденьких сотрудниц, их мамки иногда оставляли ночевать незадачливого гостя, стеля постель прямо со своими дочками, полагая, что дорога дальняя, тёмная, говорит вроде складно, мало матерится, ну чем ни зять и муж для дочки. Так похлебав немного беспутной жизни, я решаю, летом съездить домой, посмотреть, что же я натворил со своей личной жизнью, проведать родителей. Отпуска у моряков большие, по три, по четыре месяца, думаю мне хватит времени, чтобы всё увидеть и определиться. Так для меня началось время мытарств и не обустроенности в личном плане. Говорят, что разбитую чашку склеить можно, но пить из неё нельзя, счастья не будет. Приехав сразу в дом к родителям, и не весело вечер с ними посидев, потому как наша двухкомнатная квартира была разменена на две огромные комнаты с соседями и на одну не большую комнату жене с дочкой. Утром я поплёлся к своей прошлой жизни. Моя жена на своей работе, явно не ожидала меня увидеть, но быстро овладела собой, у меня, же, как комок в горле, волна объятий, жарких поцелуев и признаний с головой захватило моё сознание, вот оно моё родное, рядом: «Пусти, мне работать надо, одни мы сейчас с дочкой, надо деньги зарабатывать. Ну что ты родная, у меня чемодан этих денег, хватит на долго.» Взяв из садика обезумевшую от счастья, и вцепившуюся в меня дочку, я всем телом ощущал как бьётся в упоении её сердце, и что роднее и ближе этого комочка у меня не будет никогда и никого. К сожалению, я оказался прав, что видимо нельзя в современном мире, быть таким законченным тупицей с беззаветно преданной, с простодырой душой. При подходе к дому их нового места жительства, я увидел подъездную дверь, висевшую на одной петле и разбросанный мусор при входе, я вспомнил наш дом и подъезд с безукоризненной чистотой и порядком. Раньше мы жили на втором этаже, сейчас они аж на пятом, на последнем, я собрался было нести дочку и дальше, но она решила идти сама, сказав мне: «Папа, я ведь уже совсем большая» - топая по ступеням вверх, ещё маленькими ножками, обутыми в сандалики среди мусора и разбитых окон. «У нас сейчас маленькая квартира.» - сказала она. На всю жизнь застыли в моей памяти эти слова и звук её топающих сандаликов, разве мог я предполагать, что ещё долго предстоит трепать свою душу и сердце, отбрасывая такие же формы жизни, но с чужими судьбами, с чужими, что не существует другого, кроме моего, моего. Что я обязательно должен сделать, что- то не ординарное, что как то обогатит и украсит нашу жизнь. Поднявшись в квартиру, мы очутились в комнате в одиннадцать квадратных метров, величиной с мою каюту на «Териберке.» Повсюду в безукоризненном своём порядке лежали, стояли новые и до боли знакомые старые вещи. Я присел на новую широкую кровать, привлёк жену, растворившись в её талии и почти полушёпотом простонал: «Боже мой, как вы здесь живёте?» Далее я рассказывал своей семье о богатстве и красоте тех мест, где я работаю, что стою на очереди на квартиру, что неплохо оживить бы наши отношения другой обстановкой, морем солёных брызг и ласковым солнцем диких пляжей. На что получил адекватный ответ о том, что в Зарубино ей ехать как то не хочется, вот в Гвоздево она поехала бы с удовольствием. Ну разве мог я ей сказать, что меня обвели вокруг пальца, как мальчишку, что все толковые люди бегут на заработки из глухих деревень Приморья в города такие как Владивосток, Находка, на базы флотов. Конечно же нет, я просто боялся укора, взгляда с высока и не доверия со стороны своей семьи и её родителей. Дело в том, что ещё в рейсе, сначала на базу флота, потом на пароход, мне пришло письмо от Димы, в котором он сообщал мне о том, что он со всей семьёй перебрался из Магнитки в Гвоздево, и что рад был бы видеть меня с семьёй у себя в гостях. Прямо под Новый год я и решаю их навестить. Мне ужасно повезло, во всём Зарубино нашлась единственная попутная машина прямо под Новый год, и прямо до самого Гвоздево. За рулём бойкой праворукой тойоты, сидел молодой парень, может чуть старше моих лет, мы познакомились. Далее ещё интереснее, бестолковую молчанку дальнего пути, нарушил я, задавая дежурные вопросы, получая дежурные ответы. Оказалось, что парень родом из Владивостока, но работает в Гвоздево энергетиком. Подумать только, к друзьям на празднование Нового года, меня вёз сам энергетик звероводческого совхоза Гвоздева. Исподволь, ради интереса, я спросил его о имеющихся штатах, о его квалификации, оказалось, что до сих пор в совхозе нет хорошего сварщика, в основном так себе, одна пьянь. Если представить себе допустим, что со временем научился бы я сваривать эти трубы, то всё равно рано или поздно пришёл бы какой не будь местный паренёк с купленным дипломом и разрулил бы всю ситуацию. Так, моя семья и я сам, едва не оказались заложницей моих и чужих амбиций, в глухих дебрях Дальнего востока. Поэтому, я чувствовал вину перед своей семьёй, которую с годами так и не смог исправить. Не знаю зачем, но попробую немного приоткрыть завесу такой загадочной и не понятной русской души. Западный обыватель, вступая в брак, просто заключает очередной контракт на создание семьи, воспитание детей, создание красоты и гармонии вокруг своего обиталища, оговаривая заранее цивилизованные пути отхода в материальном и человеческом плане на прежние позиции. Я потом опишу о красивом убранстве лужаек и домов северной Швеции, сейчас о душе. Русские молодые люди, если они не обременены пороками, даже в беспросветной нищете из года в год, из века в век вкладывая в создание семьи всю свою душу, да и не только в это, в работу, в творческие начала, в веру, зачастую душе, своей придавая физические формы, которая даже на пустом месте, иногда помогает в делах праведных, не зря в молитвах есть такие слова: «Господь, мой Творче» оболкийся в душе моей. И когда что - то теряешь, жалко не денег, не времени, а души растраченной напрасно. Так и у меня, прожив в бессмысленных потугах на создание чего - то нового в старых отношениях в три отпускных месяца, я с тяжёлой головой приплёлся обратно в Приморье. После отпуска, придя на своё старое рабочее место, в консервный завод, я узнаю, что мой уютный домик на берегу моря, отдали молодой бригадирше, девке на выданье, которая заведовала в моей бригаде, то была – рыжая в веснушках и в теле, горластая бестия, шелестя вокруг и вся своим сладким подолом. Администрация видимо решила так, что я уже разведенный, где то нахожусь в отпуске, а она горлица на выданье, может, сойдутся? Но не сошлись, потому, как не хотелось, в новый омут, да со старыми грехами. Конечно, можно было бы с ней и погрешить, потому, как молодость всё спишет, но я был обиженным молодым человеком, со своими принципами и заморочками. Я отвоевал в соседнем общежитии, для себя, отдельную комнату, сделал ремонт, всё, что можно было, побелил и покрасил и пустился сам, в свои грехи тяжкие, как говорится, гуляй банда – атаман женится. Дальше я познакомился с такими же друзьями и подругами, которые тоже, как и я тянули не лёгкую долю берегового ожидания. Был у меня один товарищ, который сошёлся со вдовой морячкой, с которым у меня много было дружеских бесед и дружеских жестов, у неё дома. Как - то раз, прямо среди бела дня, они оставили меня спящим на своей супружеской кровати, выйдя из квартиры. Слышу сквозь сон, что кто - то ходит по комнате, открываю глаза и вижу, что надо мной склонился какой - то мужик в ладно пригнанной морской форме, в штурманских эполетах и молвит мне человеческим голосом: «О, да у тебя осень в глазах», потом повернулся, прошёл к двери и исчез в проёме едва открытой двери. Я кубарем скатился с кровати, быстро обулся, осмотрел всю квартиру, и с ужасом выбежал на улицу, крестясь и матерясь одновременно. Случится же такое?
Но видимо я так устроен, что похлебав грязи от неосуществимых планов и проектов на, что - то личное, всегда хочется очищения, в конце концов, в моей душе всегда есть место и право на подвиг, так считал я. Так в то время и этим местом для меня было море, со своим размеренным режимом работы и жизни. Мира даль, деля на мили, жизни даль деля на вахты, зато каким сильным и обновлённым чувствуешь себя, общаясь со стихией. База уже в то время располагала современными немецкими судами типа МТС, с добывающим и обрабатывающим оборудованием, а мне непременно хотелось встать за руль этого красивого промыслового фрегата, а то, что же я всё хожу на старых калошах. Устроившись в команду, на борт одного из них, я столкнулся с шефом – поваром, с земляком из Магнитогорска, с которым ходил на Камчатку, на «Коммунисте». В рейсе он угощал меня иногда своими блюдами, шашлыком, отбивными, которые предназначались для верхней палубы, так что можно было ожидать такого же благоприятного развития событий, но не тут - то было. Пока судно стояло у стенки, готовясь к рейсу, производя мелкий ремонт, набирая команду, я весело помогал своему шефу – земляку на камбузе, готовил чай, чистил картошку, разрубал туши мяса, а под водочку, и хорошую закусочку мигом летело время. Наступила пора Новогодних праздников, земляк мой - бравый весельчак и балагур, давно проживающий уже здесь, в Приморье, обзавёлся семьёй и оставив на меня камбуз с ключами от складов с провиантом, удалился. Так я впервые почувствовал силу власти и безапелляционного уважения команды к кухне, потому, что на пароходе существует всего лишь два больших человека это капитан и шеф – повар. Имея это в виду, я обратился к команде со словами: «Так моряки, я вам не шеф и даже не повар, если хотите поесть, к вашим услугам консервы, сэндвичи, чай, кофе, но если вы хотите хорошо покушать, с первым, вторым, третьим блюдом, включая праздничные десерты, то вам необходимо хорошо подумать. Поэтому, проснувшись в хорошем расположении духа, я слегка прикладывался к запотевшему из холодильника графинчику, закусив огурчиком и прочей деликатесной снедью, уходил на камбуз, под звуки рока, гремя бачками, создавая свои шедевры русских вкусностей. Вот прошли все новогодние праздники, а шеф всё не ехал и не ехал. Кормить приходилось свою команду из сорока человек, ещё приходили к ним друзья, знакомые и я стал замечать, что мой здоровый уральский организм начал давать сбои, что кто - то угощает меня не свежей водкой. И как то так получилось, что я простыл и отравился одновременно. Оказавшись на больничной койке с температурой и рвотой как у новичка во время болтанки, я на десять дней погрузился в чтение книг, старых писем и размышлений. В своих письмах ко мне, мать писала и жаловалась на своё здоровье, что батя, совсем ничего не хочет делать по дому, прикладываясь только к бутылке, что хватит мне скитаться по свету, пора и остепенится. Она писала так же о том, что в новом, отстроенном кислородно – конвертерном цехе комбината зарплаты не сколько не ниже, чем у тебя на море. Бушевало время реформ, парни проболтавшись в море, ничего не понимая, получали обесцененные деньги, в то время как суммы зарплат в остальной России, хоть как то индексировались инфляцией. Потому, что когда я приехал в Приморье, у меня сложилось такое представление, что этот край вообще не коснулась перестройка. В отличие от нашего дефицита, в центре России, на всё необходимое, здесь полки магазинов, просто были завалены товарами советского производства. Очевидно, что склады советского режима были ещё полны. Совсем другая картина представлялась сейчас, когда оборванные, голодные люди, приезжали целыми автобусами из далёких таёжных деревень, скупая в магазинах всё подряд. Поэтому в Приморский край как то сразу с не большим отрывом друг от друга докатилась и перестройка и реформы начала девяностых годов, на долго обратив людей в бедность и нищенское существование, которое я знаю длиться и по сей день. Вообще с нашей Сибирью и Дальним востоком творится, что - то страшное, не знаю, но я пока не решусь делать какие то выводы, а пока о своём. Выйдя из больницы, ослабленным и подавленным, я гулял по горному виадуку полуострова, вдыхая робкий весенний ветерок конца зимы. Сверху в низ, просматривалась с трёх сторон света, огромная гладь моря, перешеек с рыбацкими домиками, посёлок «Зарубино». Прямо внизу, передо мной просматривалась бухта с терминалом торгового порта на той стороне, а на этой стороне наша база флота с консервным заводиком, коптильней, чуть выше по виадуку, уже здесь, на полуострове, разместились жилые дома, общежития. А в самой бухте, на рейде, причаленные у стенок, стояли суда, стоял и мой пароходик, видимо всё - таки дожидаясь меня из больницы. В тот момент меня осенила мысль, о том, что Приморье, так и останется для меня лишь палубой корабля, и что надо, наверное, возвращаться к своей грустной печали, к родителям, к углям остывшего, но ещё свежего в памяти костра счастья. В конце концов, что же это за государство, когда ради материального, приходится целеустремлённо идти к потерям, становясь отшельником собственных амбиций.
© Максим Прозов (Maxim Prozov)
Опубликовано с любезного разрешения автора
В Стокгольме:
10:01 24 января 2026 г.
