Проект, он же виртуальный клуб, создан для поддержки
и сочетания двух мировых понятий: Русских и Швеции...

Попытка невыезда

«Невыезд» - это не цикл и не тема, выбранная мной. Это состояние, в котором в последние годы находятся многие в России. Это, если угодно, образ жизни российских евреев (и не только евреев) в последние несколько лет. Оно определяется противостоянием отдельного человека, воспитанного на русской культуре и не мыслящего себя вне России, той чудовищной выталкивающей силе, которая складывается из всех, практически, аспектов нашей действительности. Политическая нестабильность; инфляция; экологическая катастрофа; антисемитизм; рост преступности; страх за детей. Качество жизни не улучшается, политическая ситуация не стабилизируется, бытовые и психологические проблемы усугубляются - сила выталкивания из страны растет.

«Попытка» - потому, что силы человеческие не безграничны, нет уверенности, что устоишь. Мы живем в положении канатоходца. Иногда кажется - уже невозможно удержаться, сорвешься, но как-то балансируешь, и можно двигаться дальше. Иногда кажется - еще шаг, и ступишь на твердую почву. Но почва уходит из-под ног, и ты опять балансируешь на канате. Жить в таком положении нельзя, это патология. Но эта патология - наша жизнь.

Римма Маркова, Петербург, 1993 год

СОДЕРЖАНИЕ

Вариация
Мой настоятель
На смерть М. Г. Эткинда
Что смысла в поэзии
Июньский снегопад
Что праведницей биться
В тесноте крупноблочных квартир
Я не умею петь по-еврейски
И вот теперь, через двенадцать лет
Письмо о перестройке
Ребенок играет, и смотрит счастливая мать
В ожидании электрички
Минуты счастья ежедневны
Офицер-пожарник спятил
Воспоминания о младенчестве
Петербург
Поскольку некого любить
Под божественной голубой звездой
Луна в окне
Светозарные птицы
Ни квартиры, ни денег
Окно
Не в бедности
Там, в Австралии
Я - советская мать-одиночка
Надо выжить
Красивая птица удод
Как мы издерганы
- Мамочка, нас не достанет чужая война?
Дом отдыха
И все-таки - весна!
Толпа на площади
Провожая дочку в школу
На казенном кострище
Армянский пэтэушник
Разговор на перроне

Обложка книги: Попытка невыезда


ВАРИАЦИЯ

На Севере дальнем
(казалось - земли на краю),
на Севере диком
(не верится - есть первобытней)
на горной вершине
заснеженным кедром стою
доныне.
На Севере дальнем привиделось:
Ближний Восток
(о, суть постоянных эпитетов так многозначна!),
печальная пальма -
палящего Юга росток -
стоит одиноко и мрачно.
Непросто деревьям
огромность пространства постичь:
ни спеть, ни списаться,
и веток сестре не протянешь...
Так розно и тяжко
весь век в одиночестве жить,
пока не увянешь.
1977 Апатиты


М. Г. Эткинду
Мой настоятель, мой духовный брат,
я твоему последую примеру
Наставь меня на истинную веру,
дай силу мне, которой ты богат!

Мой дом сожгли. Мой город опустел.
Над головой на всем пути от дома
тяжелый ритм качающихся тел
напоминал удары метронома.

Кто нам заплатит за самообман?
Кто возродит великую идею?
Мы на Руси, потомки иудеев,-
посмешище для бывших христиан.

Пожизненно таков ли наш удел:
сиять на дне иссохшего колодца?
Тяжелый ритм качающихся тел
большим колоколам передается.

Но родине измученной - хвала!
Восславим государеву свободу!
Зачем звонить во все колокола
по Богом убиенному народу.

Мой дом сгорел, но кто в том виноват?
И веры нет, и монастырь непрочен.
Мой настоятель, мой духовный брат,
печальный брат повешенного ночью...


НА СМЕРТЬ М. Г. ЭТКИНДА

Весть разошлась, телеграммы идут и идут:
выполнить долг и принять долевое участье.
Братья, опомнитесь!
Боль неделима на части,
Список сирот лишь еще удлиняет беду.

Как заведенные ходят часы на стене.
Бьют невпопад и поспешно пугаются боя.
В мороке слез растворился рисунок обоев,
свет бы зажечь, да в свету безнадежней вдвойне.

Вечный гаишник маячит напротив окна.
Вечные голуби гадят на мокрые крыши.
Страшные виды на жительство выданы нам,
волком завоешь - нарочно никто не услышит.

Только и можем - цветы возлагать да еще
горестный кант рисовать на портрете прощальном...
Тень одиночества царствует в доме печальном,
мнет телеграммы и мокрых касается щек.


* * *
Что смысла в поэзии, если так муторно жить?
Всеобщее дело для нас - вавилонская башня.
И трудно поверить, что давеча, в жизни вчерашней,
все люди могли на одном языке говорить.

Что смысла кричать о любви уходящим вдогон?
Но вoт пешеход - одинокий, усталый, убогий.
Смотри: на своей бесконечно унылой дороге
С надеждой и жаждою ждет утешителя он.

Когда бы не это, зачем нам топтаться в миру?
Бежали бы в пустынь, в леса, в березняк и малинник,
чтоб там созерцать, наслаждаясь, гармонию линий,
симметрию веток ив рытвинах черных кору.

Но кто-то кричит, и грозится, и брызжет слюной,
и храм оскверняет, и плачет, и пьет, и хохочет...
Он тоже усталый, убогий, несчастный, больной,
он тоже любви, утешенья и радости хочет.

Споткнувшись о вечность, отпрянем в холодном поту,
простуду, как воздух, хватая корявыми ртами.
Мы ищем слова покрасивей - и каша во рту.
Но слово всплывает. И всхлип застревает в гортани.


* * *
Июньский снегопад, как форточку в окне,
залепит горизонт застиранною марлей.
Где праздничней пейзаж - в Париже, Риме, Арле,
Калуге иль Орле - не все ль тебе равно?

Не все ль тебе равно, когда тебя томит
не климат и ландшафт, а собственная вялость,
безверие и злость.
И оттого твой стих тяжел и неудачен,
и спеть не удалось.

Что смысла странствовать и, напрягая слух,
ловить созвучия мучительно и стыдно?
Представь себе - не снег, но тополиный пух
закроет горизонт.
А выхода не видно.


* * *
Что праведницей биться, что блудницей –
все бестолку. Всех снегом занесет.
А веровать, надеяться, молиться
мы разучились.
Високосный год
уже настал и прочно входит в силу.
Снег оседает, смазывая след...

Когда б взмолиться: «Господи, помилуй
страну мою, которой горше нет!»


* * *
В тесноте крупноблочных квартир,
ежечасно
наступая друг другу на горло, на пятки,
спотыкаясь
о, складные диваны и стукаясь о стеллажи -
головы не поднять,
в суете между кухней и детским горшком,
перепутав тетрадки
и теряя способность творить, говорить, понимать,
мы живем.

Славно!
Дергаясь меж государственной службой,
семьей и мечтой о Работе,

мыкаясь
по редакциям в ожиданье урезанных книг -
хорошо бы хребет не сломать;
пробиваясь к трамвайным дверям,
и срываясь на крик,
и сипя безголосьем,
мы пытаемся что-то творить, говорить, понимать.

И живем...


* * *
Я не умею петь по-еврейски, мой слабый слух
к песням моих прабабок остался глух.

Русский язык - мой единственный. Тем больней,
до обнаженья, как дерево в дождь осенний,
я ощущаю тягу своих корней
не в Палестине, а здесь, за чертой оседлой.

Каждый - родня мне. Теперь чистокровных нет.
Все отличья рода стираются, как ни ратуй.
Тот патриот, что сегодня плюет мне вслед,
сам поклоняется моему кровному брату.

И, в немоте открывая упрямый рот,
падаю в поздние травы, где пахнет прелью...
Мать моя помнит и дочке моей поет
песни, что пела Дева Мария над колыбелью.


* * *
И вот теперь, через двенадцать лет,
литературных игр не разумея,
но книжицу за пазухой имея,
я воротилась.
Как сказал поэт:
- Воротишься на родину, - сказал,-
взгляни вокруг -...
И родину покинул.
Где недруг твой и где твой лучший друг?
Те умерли, а этих сам отринул.
Все остальные те же.

Зачем провинциальный свой успех
тащу, смущаясь, на виду у всех,
надомница, кустарка-одиночка?
Корявая царапается строчка,
неисправима.

Не легче ль, молча воротившись в дом,
забытые не узнавая вещи,
читать других с полуоткрытым ртом...

Но книжица за пазухой трепещет
и хлопает подрезанным крылом.


ПИСЬМО О ПЕРЕСТРОЙКЕ

Что изменилось в Союзе за эти три
громких года, когда нас весь Запад слышит?
Вы полагаете, мне отсюда видней?

Письма оттуда доходят теперь быстрей,
чем внутри
страны, где писем нынче никто не пишет.

Вам интересно, что я думаю в эти дни?
Чего хочу?
Зачем извожу бумагу?
...какому еще врачу показать дитя,
чтобы не кашляло;
где раздобыть сотнягу
на сапоги;
из чего сварганить обед
для заезжего человека; как дожить в коммуналке до нового века.
Хотя
этот быт привычен до тошноты.
Остальное - бред.

Наши помыслы нынче высоки
и даже, местами, чисты.
Мы наводим мосты.
Мы как будто познали ошибки свои и слабости.
Наконец, возвратили себе все запретные имена,
и внушаем друг другу, что темп набрала эпоха...

Дети болеют до старости.
Денег нет во все времена.
А в остальном мы живем, как всегда, неплохо.


* * *
Ребенок играет, и смотрит счастливая мать,
как девочка скачет, танцует и скачет опять.

Вот вырастет дочь утешеньем и радостью всех...
Но ставши женой, не изведает брачных утех.

Безропотно скучную долю свою принимая,
пойдет вслед за мужем, ребенка к груди прижимая.

И баловать будет его потаенно и сильно
затем ли, чтоб взрослым утратить любимого сына?

Чтоб в страхе стоять у креста с перекошенным ртом?
Чтоб именем сына весь род ее выжгли потом?

Неведомы помыслы Божьи.
И мать, отложив рукоделье,
любуется дочкой и миром, где счастье царит и веселье.


В ОЖИДАНИИ ЭЛЕКТРИЧКИ

Нынче лето смурное.
И ветер шуршит в сосняке, как в кармане
бумажка.
И подросток подружку катает на раме
вдоль платформы.
И застрявшую ждет электричку народ.

Комариха занудная ноет и ноет
над ухом.
На скамейке старуха нудит так же тяжко.
Пасмурно, пыльно и сухо.
И солдатик в отглаженной форме
хочет в город.
И ждет электричку народ.

Нынче время... А, впрочем, не нынче.
За неполные сорок мне эта картина приелась.
Дни мусолим и ждем
хлеба, зрелищ, свобод, электричек
и манны небесной...

Но душе бестелесной
в этой дикости сладко пастись,
лишь в мечтах прозревая иное.

...нынче лето смурное.


* * *
Минуты счастья ежедневны
средь скверных трюков и реприз.
Когда наследницы - царевны -
улыбкой кончится каприз.

Когда вдоль улицы продольной
идешь впотьмах, боясь вздохнуть,
и звездный свет многоугольный
тебе указывает путь.

Когда сквозной измотан болью,
в непрочный погружаясь сон,
в блаженной слабости безвольной
плывешь почти что невесом.

Когда сквозь гомон жизни тесной,
средь скучных горестей своих
надежды вовсе неуместной
уловишь музыку и стих.


* * *
Офицер-пожарник спятил,
посреди проспекта катит,
руль игрушки двухколесной
жадно стиснула рука.
Пацаны, что шутки ради
прокатиться дали дяде,
на пожарную машину
смотрят с завистью пока.

Им завидно, им занятно,
им пока что непонятно,
как в общаге пятиместной
дотянуть до сорока.
Ни помыться, ни жениться,
в праздник разве что напиться,
а уж о велосипеде
речи нет наверняка.

Он летит, судьбой довольный,
будто школьник в форме школьной
той поры, где на округу
был один велосипед.
Мой убогий однокашник
так же мнит себя героем,
как в младенчестве вчерашнем,
где мы все шагали строем
и мечтали, что построим
коммунизм за двадцать лет.


ВОСПОМИНАНИЯ О МЛАДЕНЧЕСТВЕ

1
МАМЕ

Что для нас, для малышей,
взрослые заботы?
Нашу мамочку взашей
вышибли с работы.

В этом деле виноват
не гонитель мнимый -
мамин дядька, старший брат
бабушки любимой.

Он в пятнадцатом году,
избежав погрома,
прыгнул в поезд на ходу,
мотанул из дома.

Откололся от семьи
(век его не знать бы!),
не дождался лет семи
до сестринской свадьбы.

Не советский человек -
западный бездельник -
доживает дядька век
в ихней богодельне.

Писем дядьки не берусь
повторить дословно.
Но вросло корнями в Русь
древо родословное.

Срубим древо, пустим ствол
на столы для тризны.
Дядька, помнящий родство,
вреден для Отчизны!

2
ПАПЕ
Путь топографа тернист,
манит лунный серп его...
Как ты верил, коммунист
года сорок первого!

Втиснут в сеть координат
путь прямой, достойный. Н
о не помнит красных дат
техник, бесконвойный.

Свет рубиновый разлит
над пустыми лицами.
В этом мире мы росли -
дети экспедиции.

Под несбыточных надежд
заревыми вспышками,
меж охранными и меж
буровыми вышками.

3
ОДНОКЛАССНИКАМ
Посмотришь назад, сопоставив событья и даты:
неужто и мы в этом времени жили когда-то?

В той жизни кромешной, что мы, перваши, понимали?
«Стиляги, стиляги!» - ах, как же мы их донимали!
Как лихо свистели, нас в жуткий восторг приводила
живая картинка, сбежавшая из «Крокодила».

А нам-то - фуражка, да форменка вместо рубашки,
да черный передник, да чистый платочек в кармашке...

Как рвались мы в небо, какие надежды питали
в колодце-дворе, в коридоре и в полуподвале.

Отсвечивал золотом бантик в косичке кургузой -
как сладко мы пели, на праздник рядясь кукурузой.
Как гордо стояли в строю, как мы верили свято!

Неужто мы счастливы были?
Мы были. Когда-то...


ПЕТЕРБУРГ

«Красуйся, град Петров...»
В мечтах о величье задуманный город Петров -
твердыня российская в топкой чухонской низине,
построенный в камне средь речек, ручьев, островов
по плану, который чертил иноземец Трезини.

Кто строил проспекты, вздымая болотную муть?
Работных людей имена не отыщешь в анналах.
Чухонцы, и пришлые россы, и вепсы, и чудь
костьми полегли под гранитные плиты каналов.

Их мрачные дети, и внуки, и правнуки их,
безвестные гении, бездари или таланты,
всю тяжесть веков ощутили на спинах своих -
как ношу свою возведенные ими атланты.

И нашему веку напастей хватает с лихвой.
На стертые плиты все так же волна набегает.
Семнадцатый, тридцать четвертый и сорок второй,
и все, что еще не сбылось, но грядет и пугает.

И я родилась здесь!
И мечены горькою метой -
жиды, инородцы, безродные космополиты -
мой прадед, и дед, и отец похоронены в этой
болотистой почве.
И так же укрыты гранитом.


* * *
Поскольку некого любить
помимо матери и дочери,
поскольку нечего купить,
давясь в остервенелой очереди,

поскольку нечего надеть
и незачем следить за модою,
поскольку не на что сидеть
за поэтической работою,

поскольку не о чем тужить
(что, кроме времени, утрачено?),
поскольку беды не изжить -
все вынесем, что предназначено.

Поскольку неизвестен счет -
что попусту, а что останется?
Постольку верую:
еще
все сбудется, свершится, станется!


* * *
Гисе
Под божественной голубой звездой
едва появившись на этот свет,
не ведая ни языка, ни веры,
ни имени тех, кому спасу нет,
ты неизбежно войдешь в их строй,
как советские школьники в юные пионеры.

И тебе не даст по ночам заснуть,
сколько с мольбой ни гляди окрест,
как ни кутай голову в мокрое полотенце,
сознанье, что самый тяжелый путь
и крест
предназначены для твоего младенца.

Ощущенье чуждости, упроченное в судьбе,
также - страх родящей за будущность плода
перейдут сквозь меня от прабабки моей к тебе...

И, наверное, в этом есть чувство рода.


* * *
Луна в окне. А в комнате дитя
так кашляет, что надрывает душу.
Давленье падает. Закладывает уши.
Соседи пляшут, в стену колотя.

Журнал лежит, раскрытый на строке
Кенжеева. Слипаются ресницы.
И падает письмо из-за границы
на не домытый вечером паркет.

Приснится быт прекрасный и чужой.
Как там в стихах? «Изгой, а не изгнанник...»
Как тот, гонимый миром странник,
но только с русскою душой.

Как сладко жить в отеческой стране,
пренебрегая званьем инородца,
чтоб с идиотской страстностью бороться
не с мельницей, но с тенью на стене.

Как славно выть на полную луну
на языке могучем и великом,
мычать во тьме, любуясь лунным бликом,
прижавшись лбом к холодному окну.


* * *
Светозарные птицы, паря в небесах,
воспевают восходы,
где заборами впрок ограничены в топких лесах
зоны детской свободы.

Красношапочный дятел вспорхнул из-под ног,
заскользил по сосне...
Отчего так привязана я к этой гиблой стране,
верно, ведает Бог.

Звук осы надоедлив, как звук пионерской трубы.
Сопричастность империи давит на темя.
Ибо, даже в лесу собирая грибы,
можно слышать, что Кремль отбивает московское время.

Словно дятел талдычит. А ягоды сильно горчат.
Нынче сладость по карточкам, чтоб не превысили меры.
Хорошо б заблудиться в трех соснах...
Да снова торчат
на заборе мои пионеры.


* * *
Дочери
Ни квартиры, ни денег, ни полной семьи - ни черта
мы с тобой не имеем. Но лето уже - полюбуйся -
наступило совсем. Ты в сандалики переобуйся,
мы пойдем на природу, гулять.

Там, за «Форелью», на пыльно-зеленой траве,
где пасется собака, хвостом обезьяньим махая,
у водоема, где уток крикливая стая
булку хватает из рук.

Будем резвиться на фоне стандартных домов
в узком оазисе зелени, неба и света...
Лето уже, - посмотри, - настоящее лето!
- Мама, а правда, мы счастливы? - Правда, дружок!


ОКНО

Это - мое настоящее. Небо в моем окне
голубей мерцающего экрана.
Земля повернулась. И долетел ко мне
ветер с той стороны океана.

Он скользит по улице, свивая тесьму
из бумаг и тряпок, устраивая коловращенье
мусора. Он подобен письму
от друзей, потерявших надежду на возвращенье.

Океан, овеянный ветром со всех сторон,
манит желанной свободою, но и он
ограничен чьим-то берегом. Потому,
как собака на место свое, на запах,
я всегда возвращаюсь к тому окну,
которое Петр прорубил в Европу, на запад.

Это - мое настоящее. За моим окном
расцветает каменная природа.
Стройбатовцы строят стандартный дом
для светлой жизни простого народа.

Нынче рано темнеет, а новый высотный дом
час от часу растет, поднимается в лучшем виде.
Окно в окно - закрывая весь окоем,
ибо все у нас в тесноте и все не в обиде.

Чтобы каждый видел: мы схожи в своем быту -
загляни к соседу и осознаешь разом -
одинаково ложку подносим ко рту,
одинаково пользуемся унитазом.

Отчего же так страшно жить, что заснуть нельзя?
Не хватает воздуха, как не хватает света.
То не ветер гудит, а толпа.
Зачем друзья
на письмо недошедшее ждут моего ответа?
Бесполезной надежды последний проходит срок...
«...ибо смерть входит в наши окна,
вторгается в наш чертог...»

Не закрыть окна, не спастись, не забиться в щель.
Лишь увидеть - круг фонаря, словно лист осины
дрожит. И кошмар сбывается,
ибо дщерь
Израилева - постылая дочь России.

И любимый свой, неприязненный свой приют
оглядишь, прощаясь: «Господи, виновата...»
А в окно летит под буйное: «наших бьют!»
булыжник - оружие пролетариата.

Это - мое настоящее. Эта жуть
превзошла гладиаторскую арену.
Океанский ветер поднял со дна всю муть,
а теперь мы сами сдуваем черную пену.

И когда, опомнившись, глянешь в окно - за ним
просыпается утро в каменной гиблой чаше.
И больного отечества горький тягучий дым
поднимается в небо и страхи скрывает наши.

И когда, наконец, измотавшая канет ночь,
раскачав мой берег, мой дом, как кораблик утлый,
подбежит к окну малолетняя моя дочь:
«Солнышко-колоколнышко, выгляни в оконышко.
Доброе утро!»


* * *
Не в бедности, но в крайней нищете...
Не в стрессе, но в хроническом неврозе...
Что мне слова о ядерной угрозе
или цитата о мирской тщете?

Прекрасна жизнь. Любой ее изъян
мне ближе неизведанного счастья.
Как объяснить уехавшим друзьям,
что нету сил покинуть в одночасье

нелепый мир незавершенных дел,
где стул, да стол, да рваная клеенка?
Где день прошел. И завтра будет день.
Была бы пища накормить ребенка.

А будет пища, созову подруг
отметить ход бессмысленного года.

И, все-таки, как нынче узок круг.
Как далеки мы все же от народа.


* * *
Лене Мейлах
Там, в Австралии, где люди ходят вниз
головами, а в июле там зима,-
как там голуби садятся на карниз?
Как там к улице прилеплены дома?

Там, в Австралии, где все наоборот -
материк лежит на острове, в стране -
там у мамочки знакомая живет
и скучает по нормальной стороне.

По нормальной, по советской, по своей,
что не видела, наверно, десять лет.
Где попроще, поскучней, повеселей
и соседка не пускает в туалет.

А мы с мамочкой, как только захотим, -
я копеечки в копилку соберу -
мы в Австралию над морем полетим
посмотреть на длиннохвостых кенгуру.


* * *
Я - советская мать-одиночка.
У меня малолетняя дочка
и зарплата сто двадцать рублей.
И, как запахом приторно-детским,
я пропитана духом советским
от макушки до самых корней.

Я люблю свою родину свято,
так, как любят беспутного брата.
Ведь не муж, не любовник, а вот -
он с тобой кровной ниточкой связан,
и бессильны и воля, и разум -
не спасут ни отъезд, ни развод.

Я - советская женщина, значит
мне по силам любая задача.
С детства помню, что «я - не раба».
Но навеки уехать отсюда
не могу. Не хочу и не буду.
Не могу, извините. Слаба.


* * *
Надо выжить, выжить, выжить
в жизни этой, а не той.
Как лимон последний выжать
в чашку с росписью витой.

В чем найти себе отраду,
утешенье и покой?
Выпить соку, а не яду
в чашке с росписью витой.

Не собрать по белу свету
у владельцев разных виз
на отдельные предметы
раскрошившийся сервиз.

Как блистал во время оно
луч на кромке золотой!
Вкус цикуты у лимона
в чашке с росписью витой.


* * *
Красивая птица удод
томится в витрине музея.
Остриженных мальчиков взвод
стоит, удивленно глазея.

Их вывели в праздничный мир,
где всяк - не участник, а зритель.
И взводный отец-командир
гордится собой, просветитель.

Но выйдут и выстроят цепь
послушно. И слова не скажут.
И взводный укажет им цель,
которую свыше укажут.

Пичужий преломится крик,
слепящее скроется солнце,
где русский, узбек и калмык
пальнут в латыша и эстонца.

Что смысла в сухой красоте,
что мы для детей сохранили?
Живые букеты - и те
увянут на общей могиле.


* * *
Лиде Говорухиной
Как мы издерганы, девочки! К ночи,
злые глаза разлепляя с трудом
все-то мы вертимся, все-то хлопочем,
делаем, что не доделали днем.

Дети дерутся, болеют, бунтуют,
под ноги лезут, ищут беды.
Манная каша да яйца вкрутую.
Что нам инфляция, мы ль не бедны?

Где нашей юности дальние планы,
чистые краски, листы и холсты?
Что нам забвение, мы ль бесталанны?
Руки корявы, а души пусты.

Если Господь существует на свете,
даст ли он нам хоть немного любви?
Что это? Драку затеяли дети?
Нет, ничего, хоровод завели.


* * *
- Мамочка, нас не достанет чужая война?
- Спи, моя радость, спокойно.
(Добро бы чужая.
Как они пели, и плакали, и, уезжая,
на парапете писали свои имена).

- Мамочка, страшно: на площади танки стоят,
как на картинке. И кто-то в прохожих стреляет.
- Спи, моя сладкая. Это соседи гуляют.
Нету прохожих, поскольку прохожие спят.

Спи, моя девочка! Все обращается в пыль...

Девочка спит, и вздыхает, и дышит неровно.
Как мы повязаны нынче и крепко, и кровно -
Штаты, Канада, Австралия и Израиль.

В памятном списке выискивай ближних своих.
Как горизонт, на глазах расширяется карта.
Ладно, хоть письма пока регулярны от них.
Чаще, чем нынче из Вильнюса, Степанакерта...


ДОМ ОТДЫХА
(читая Пушкина)

1
Зима. Что делать нам в деревне?
Стоят озябшие деревья,
прохожий обновляет путь.
В казенный дом семью отправив
из города, я тоже вправе
приехать на день отдохнуть.

Не в доме с собственной прислугой,
но в Доме Отдыха - с обслугой,
клозетом, душем и теплом.
Где яблоки гниют на блюде,
где по двое чужие люди
скучают в комнате одной.
Но все устроено на слаиу -
я здесь питаюсь па халину
и отдыхаю и выходной.

2
Зима сопит и влажно дышит.
Ель лапою в окне колышит,
царапается о стекло.
Бабуля вяжет рукавицы,
струится нить, мелькают спицы,
дитя счастливое поет.
И я, накрывшись одеялом,
подремываю над журналом.
А мысли далеко...

3
Отдельно взятое семейство
нас не утешит, как ни бейся,
в отдельно гибнущей стране.
И надо возвращаться в город,
где холод и почти что голод,
работа, очереди, грязь,
обмен (квартира - в самом деле!
но требуют такие деньги,
что мне не снились отродясь).

4
Куда как весело. Зима
расхлюпалась и враз стряхнула
снега с еловых лап. Спугнула
дерущихся ворон.
Дитя сопливится и хнычет.
Мать назидания талдычит.
Глотаю скуки яд.
В окне товарный тянет ноту.
Заученно тянусь к блокноту.
Беру перо, сижу...

5
Ко звуку звук нейдет.
Не пишется. Неймется.
Двух слов в одну строку
свести не удается.
И слякоть за окном.
И белый свет не мил.
И скучно,
нету сил.

6
Включаю радио. Там слышу разговор
о близких выборах, о сахарном заводе,

о митингах, волнении в народе,
о перестройке. С допотопных пор
что к лучшему переменилось в мире?
Жизнь сузилась до тесноты в квартире.
Где вальсы резвые? Где песни вечерком?
Вся наша радость - дети под окном
да вымысла возвышенные строки.

7
Но ведь и мне дано благословенье
дышать и петь, и слушать песнопенья,
и печься о здоровий семьи.
В заплеванной щербатой электричке
писать стихи обломком жженой спички,
подобранным на краешке скамьи.
И знать, что рядом, Богом не забыты,
покуда живы, и покуда сыты,
и здравствуют любимые мои.


* * *
Лене Галкиной
И все-таки - весна! И все-таки вослед
расхлябанной зиме приходит утешенье.
В промозглой тишине, укутываясь в плед,
пишу тебе письмо на грани восхищенья

тем, что длиннее дни. И тем, что происходит
в стране. И в городе. И в нашей конуре.
Как льды ломаются! Как силы колобродят
народные!
И тает на дворе.

И почки на ветвях болезненные пухнут
над лужей, где гриппует воробей.
И запах свежести и таянья родней,
чем запах нищеты на коммунальной кухне.


* * *
Толпа на площади и очередь в продмаг
едины в помыслах, стремленьях и желаньях -
обманутые в лучших ожиданьях
легко объединяются.
И флаг

взвивается над площадью.
И я
покорно следую всеобщему примеру...
Ведь одиночество - лишь форма бытия,
тогда как очередь есть разновидность веры.

Мы сбились в очередь. И как бы не болит
душа, лишенная и воздуха, и пищи.
Опрятной бедности придурковатый вид
привычнее изысканности нищей.


ПРОВОЖАЯ ДОЧКУ В ШКОЛУ

Вот аквариум-автобус,
в замороженные стекла
еле видно очертанье
полусонных рыб.
Ты плыви себе до школы
золотая моя рыбка,
не беда, что тяжкий ранец
прищемлен дверьми.

Ты плыви себе до школы,
где тебя поймают в сети
прописных, как буквы, истин,
скучных, как урок.
Я из очереди длинной
за тобой приду с работы
и сорву свою усталость
сразу на тебе.

Но мои четыре сумки
легче, чем одна продленка.
Для тебя такая ноша
слишком тяжела.
Мы с тобою сядем рядом,
помирившись, помечтаем
о заморских дальних странах,
о твоей судьбе.

А пока плыви, голуба,
в свой аквариум-автобус
и локтями-плавниками
втискивайся вглубь.


* * *
На казенном кострище, где отсвет огня на бетонной
плите
безопасен,
здесь слепые поют под баян у костра в темноте
неизбывной.
В гулком мраке, пронизанном скрипом сосны, пеньем
птиц
ненаглядных.
В окруженьи коленей, локтей и ладоней, и лиц
незнакомых.
Что же видят они в этом мире тягучем, густом,
недоступном?
Никогда не узнать, не узреть, не понять нашим зрячим
умом
равнодушным.
Убежим от себя в этот мир, в этот лес, в эту мглу, где
тепло и укромно,
покойно.
Но откроешь глаза и отпрянешь, увидев, «что чудище обло,
oгромно...
И лаяй».


АРМЯНСКИЙ ПЭТЭУШНИК

Он не лучше других пэтэушников - этот патлатый,
темноглазый ленивец, желающий стать камнерезом.

Он теперь иностранец. И должен считаться опасней
областного придурка, живущего в той же общаге.

Он такой же, как все. И с похмелья хамит в понедельник,
и доступную девочку мнет в темноте коридорной.

Но уже ремесла своего он из рук не упустит!
Он явился сюда, чтобы стать образованным малым.

Чтобы выжить. И род свой продлить.
И еще потому, что в Арцахе
на армянские кладбища нынче нужны камнерезы.


РАЗГОВОР НА ПЕРРОНЕ


- О любви, - говорит, - о любви почему вы не пишите, Римма?
Что за жизнь без любви? Без любви, без огня и без дыма?

- Я живу как живу, тою жизнью, какую имею.
И пишу, как могу, но с годами как будто немею.

Я не то чтобы боль и любовь не приму человечью,
просто как-то с годами пресытилась внутренней речью.

Что ж до внешних красот, до словесных и прочих новаций -
все равно не увидеть ни откликов, ни публикаций.

Жизнь в себе, я согласна заведомо с вами, дурная привычка.
- Очень жаль, - говорит, - очень жаль, извините, моя электричка...


© 1994 Римма Маркова (Rimma Markova)
Сборник опубликован с любезного разрешения автора

på svenska
Что шведы пишут о русских? Что русские о шведах? Читайте.

В Стокгольме:

17:03 28 февраля 2021 г.

Курсы валют:

1 EUR = 10,035 SEK
1 RUB = 0,11 SEK
1 USD = 8,249 SEK

Рейтинг@Mail.ru


Яндекс.Метрика
Swedish Palm © 2002 - 2021