Проект, он же виртуальный клуб, создан для поддержки
и сочетания двух мировых понятий: Русских и Швеции...

Михаил Сафонов

От синей воды до огня

Часть вторая

СОДЕРЖАНИЕ

"А надобно на свете просто жить..."
"Читаю. Книжному запою..."
"Эти палочки, кружочки..."
"Стихи мои..."
"Березы набирают желтизну..."
"Веселое племя растений..."
"Но роковая та черта..."
"Вдали от школ..."
"Нескончаема эта игра..."
"Когда не смеет властвовать душой..."
"Когда уйду..."
"Пока еще рука то чертит, то крестит..."
"Все можно разгадать..."
"За рифмой гонясь по пятам..."
"Хорошо, что нам зреть не дано..."
"Все в мире начинается с печали..."
"Рифма"
"Оставайся один на один..."
"Со мной соскучишься..."
"Ночь в чужом городе"
"Вы забыли-позабыли..."
"Горюют седые березы..."
"Поселилась к нашем доме грусть..."
"Не тужу, не печалюсь..."
"Есть всевышняя стать..."
"Рубашка"
"Как сладко не думать..."
"А наша жизнь без всяких шуток..."
"Теперь и ты, как все, пойдешь..."
"Где ты бродишь, душа..."
"А ремесло мое..."
"Не любил он Тютчева..."
"Будущий сентябрь"
"Свой век отмахав..."
"Упала тьма..."
"Так. Эпизод..."
"Останусь в памяти твоей черновиком..."
"Когда в пылу бессонницы..."
"Пахнет сеном кентуккский табак..."
"Благодарю друзей своих..."
"Предел мирским суетам положить..."
"Между красной и зеленой..."
"На пороге расставанья..."
Краткий курс истории человечества
"Я слово напишу..."
"Порядок сокрушив..."
"Монолог рассерженной стрелы"
"Рубаху свивальную в персть издерешь..."
"Шинкарка"
"Храбрый рыцарь"
"Я, видно, ясеню сродни..."
"Вторая песенка бродяги"
"Потом приходит осень..."
"Ты все на свете сотворил..."
"Не беда, что во поте лица..."
"Так о чем же молиться ..."
"Путь не вечный, быстротечный..."
"Ах, детство! Наш беспечный черновик..."
"Стал недолгим долгий путь..."
"Бруснику собирать в сухих борах..."


* * *
Элле Аграновской
А надобно на свете просто жить.
Чего мудрить! Страничку пропустить.
Былинкою картинку заложить.
И день-деньской, валяясь на траве,
внимать заботам птичьим в вышине.
И отличать стальной загиб стрижа
от ласточки лихого виража.
Засечь, что чайки ровно в пять часов
летят от моря в сторону лесов.
Следить, прикинув скорость па глазок,
за облаком, бегущим наутек,
как постреленок из чужих садов
с полнехонькою пазухой плодов.
И где-то там, клубясь и серебрясь,
оно иссякнет. Но родится связь,
живая нить меж небом и землей...
Связь радуги с озерною водой,
связь мотылька с пушистым васильком,
птенца неоперенного с гнездом,
рассеянной снежники со щекой,
связь ангела с младенческой душой.
Верховный мир! И ты, брат, заземлен,
хотя, по счастью, начисто лишен
системы тяжких петель корневых
и существуешь, черт возьми, без них!
Кому корней природа не дала,
тому взамен она дала крыла.


* * *
Читаю. Книжному запою
предался. С легкою душою
в двенадцать отхожу ко сну.
Но, гул заслышав электрички,
с надеждой или по привычке
лечу к проклятому окну.


* * *
Эти палочки, кружочки,
штучки-дрючки-закорючки...
Из чего родятся строчки —
заморочки авторучки?
Как на стыке напряжений
(сердце слева, строчки вправо)
из сомнений и мучений
ткется грустная забава?
Обронила королева: —
Лебеда виной, не боле...

Умолчала, что из гнева.
Утаила, что из боли.

* * *
Стихи мои — грехи и покаянья,
и неисповедальные свиданья.
И неисповедимые пути...
Нечаянная радость впереди:
на грани сна и смутного светанья
счастливый звук извлечь из воркованья,
на грустный наш язык перевести
и поутру в тетрадку занести.

* * *
Березы набирают желтизну.
Молчат холмы, поросшие сосною.
И птицы улетают в вышину
не ради хлеба — в поисках покоя.

Ромашку на лугах клонит ко сну.
Камыш озерный выгнуло дугою.
И рыбы уплывают в глубину
не ради хлеба — в поисках покоя.

А ты, душа, без крыл, без плавников,
что мечешься над стылою землею?
Что тщетно бередишь ее покров?
Там хлеба нет. И нет давно покоя.

* * *
Веселое племя растений —
творение третьего дня.
Какой опрометчивый гений
лишил первородства меня?
Став братом его малолетним,
я племя терзаю, зане
меня создавали последним
на горе зеленой родне.


* * *
Но роковая та черта,
как ни крути, все ближе, ближе.
А суета и маята
минуту на минуту нижет.
Легко ее пересеку.
Возможно, даже не замечу.
— Что сделал на своем веку? —
Он спросит. Что Ему отвечу?
Что много дел я начинал,
да так и не довел до точки.
А если что и написал —
всего две-три приличных строчки.
Не шел пологою стезей,
карабкался тропой отвесной...
Но слишком часто суд земной
я принимал за суд небесный.


* * *
Б.П.
Вдали от школ. Систем. И стаи.
Как зяблик на пустом суку,
на все лады перепеваю
свою славянскую тоску.

А ветер дерево качает
и бьет, да плакать не велит.
А птица крылья расправляет
и на таком ветру взлетает,
и стаю за собой стремит.

Туда, куда порой студеной
над драным кумачом осин
плывет и плачет исступленно
за клином клин, за клином клин.

Чего я жду? Чего я медлю?
Давно пришел черед взлететь.
Увидеть голубую землю
и с высоты о ней запеть...

ГОЛОС:
— Сложенье присных слов — простое ремесло.
Отгаодь не в рифме суть — блюди ЧЕРТУ и ТОЧКУ.
Сложил ни всклад, ни в лад,
пиши - не повезло!
И рви ко все чертям свивальную сорочку.
И вновь учись молчать.
И вызубри на ять
таблицу замиранья.
И прежде, чем взлетать,
приобрети дыханье.


* * *
Нескончаема эта игра —
наподобие фальшмаскарада:
зло рядится в одежды добра,
а добру камуфляжа не надо.

Горемыка! Ему нипочем
все, что впрок навертели метели.
На своих на двоих. Босиком.
Доберется до избранной цели.

Кого надо — того и найдет.
Не на этом — на том, значит, свете.
Приголубит и к сердцу прижмет,
и высокой печатью отметит.

Туг бы точку поставить пора.
Все устроится, как говорится.
... Зло, как прежде, в одежды добра,
собираясь в дорогу, рядится.

И пойдет. Проторенным путем.
Все известно лихой босоножке:
и что задним богаты умом,
и что встретим, как встарь... по одежке.


* * *
Когда не смеют властвовать душой
ни прах, ни страх, ни вещее пророчество,
заветным другом станет
одиночество
и светлячок в траве —
заветною звездой.

* * *
Когда уйду, не провожай меня.
В пути далеком пожелай удачи.
Живи, как я говаривал, иначе,
об отошедшем память не храня.
И пусть никто не помнит обо мне.
Я вольной жизнью жил, а не разумной.
Промчал ее, как пламя по стерне.
Я сам все сжег. И в мир ушел залунный.
И только Тот, кто видит все и вся,
быть может, на меня перстом укажет.
И помолчит задумчиво, и скажет,
горюющие очи вознеся:
— Он грешным был. Он жизнь дотла спалил.
И нам скорбеть об оных не пристало.
Он тезка твой, архангел Михаил.
Прими его. У вас таких немало.


* * *
Пока еще рука то чертит, то крестит
на маржиналях дней магические знаки,
душа из-за плеча внимательно следит,
пытаясь разгадать их смысл многаждоякий.

Когда конечный крест на грудь мою падет
и отлетит от уст не слово — вздох глубокий,
душа за сорок дней с улыбкой пролистнет
безумную тетрадь. И перебелит строки.


* * *
Все можно разгадать в конце концов:
язык берез, глубокий знак воды,
наречья гор и говоры ветров,
щемящий зов предзоревой звезды,
звериный рык и журавлиный клик,
смиренного огня предсмертный крик...
Но как постичь, тебя, нерукотворный,
великий наш, могучий, поднадзорный
родной страны задерганный язык...

* * *
Э.З.
За рифмой гонясь по пятам,
повздорив с ершистою Музой,
по чистым-пречистым полям
шуршит карандаш мой кургузый.

Шурши, карандашик, шурши.
Верши шелушильное дело.
И белое зернышко с белым
сложи и отвей спорыши.

Спеши, карандашик, спеши
пока еще не охладело
мое шалопутное тело —
темница крамольной души.

* * *
Хорошо, что нам зреть не дано,
что творится за нашей спиною.
А не то бы узрели такое...
И ослепли данным бы давно.

Хорошо, что понять не дано,
что бормочут у нас за спиною.
А не то б услыхали такое...
И оглохли данным бы давно.

Хорошо, что не слышим, не зрим
подзапечной возни тараканьей.
Тайнослышим травы прорастанье,
тайновидим звезды созреванье.
И нехитрые строки творим.


* * *
Все в мире начинается с печали.
И был печальным первый день творенья:
нам небеса и землю сотворяли
и отлучали тьму от озаренья.
Все чередом. За радостью — печали.
За ночью — день. За праздниками — скука.
Но мы, пожалуй, позже всех узнали,
что нас в итоге тоже ждет разлука.
А нам бы рядом. И одной тропой.
А не в затылок мерной чередой.


РИФМА
Не следует искать в стихах подтекст.
Стихи слагают за один присест.
В них слабый стой — души невольный крик,
который должен затвердить язык.
Они и обо всем и ни о чем,
и сочинитель вроде ни причем.
Рифмует речь российская сама:
ХВАЛА — ХУЛА,
ОТРАВА — СЛАВА,
ЛЮБВИ —КРОВИ,
СУМА —ТЮРЬМА...

* * *
Оставайся один на один
со своей ненаглядной печалью,
со своей неоглядною далью,
коей мера — аршин да аршин.

Что прикажешь? По новой начать?
Улыбнуться мужскою улыбкой
и, склонившись над памятью-зыбкой,
как младенца, печаль укачать?

И заснуть одиночкой-отцом.
И проснуться отцом-одиночкой...
Два-три слова, подбитые точкой.
Подпись. Дата. И дело с концом.


* * *
... когда он верил и любил,
Счастливый первенец творенья.
Михаил Лермонтов.

Со мной соскучишься.
Я всем хочу добра.
Я принимаю жгучее участье
в случайных судьбах, рыщущих по части
то счастия, то половинки счастья,
или запчасти к ним
et cetera.

Я нынче ангел.
Но, увы, без крыл.
А в недалеком прошлом — Сам Нечистый.
Мой младший брат меня за ум когтистый,
за взор лучистый, за язык речистый
наследных прав на небесах лишил.

А на земле
я всем хочу добра.
И принимаю жгучее участье...
А мне кричат
— Ты сеешь лишь напасти!
Ты мастер по злокозням! По ненастьям!
Изыди! Сгинь! Свят-свят...
et cetera.
Со мной намучишься, любимая сестра.

НОЧЬ В ЧУЖОМ ГОРОДЕ
Мимо серых колонн,
мимо желтых фасадов
круг за кругом хожу,
как попавший в засаду.
Очень тихо хожу.
Невозможнее — тише.
Так, что даже шагов
за спиною не слышу.
Вот и мне привелось
с глухотою спознаться.
Тут зови не зови —
никого не дозваться.
Вьется лист городской,
суетливый, поджарый,
по дворам продувным,
по щербатым бульварам.
Ищет-рыщет, как бес,
завалящую славу,
что слетала с ботфорт
Карла или Густава.
За стеною стена,
за бойницей бойница...
Лишь булыжник сырой
под ногой пузырится.
И мне жутко в тисках
перекрестков ежовых.
Я брожу среди стен,
среди серых и желтых.
Я кружу по тебе,
как подбитая птица.
Мне на юг не лететь
и с тобой не сродниться...


* * *
Оле в Лапландию

Вы забыли-позабыли,
дали дальние мои,
где тропинку проложили
животами муравьи.
По бетонным по ступеням,
по холодным голышам.
Боже! Адское терпенье
ниспослал ты мурашам.
Три старушки-муравьюшки
муравьиной кислотой
мажут ссадинки на брюшке
всей ватаге трудовой.
Завтра снова путь-дорога
с грузной ношей на спине.
Наработать надо много
косоногой мурашне.
Ведь царевпа-муравьевна
своей царскою рукой
награждает ежедневно
земляничною звездой
тех, кто самую большую
в дом хвоину приволок.
Или муху там какую,
или сладкий корешок.
Вот такие происходят
в далях дальних-то дела.
Солнце всходит и заходит.
Дуб цветет. Сирень сошла.
Яхты бродят по проливу,
разгоняя лебедей.
Я надрал вчера крапиву,
наварил зеленых щей.
Поздней ночью на балконе
созерцаю небосклон.
Много звезд на небосклоне.
Очень безграничен он.
Тишь. Апофеоз покоя.
Все уснуло до утра.
Лишь болтает со звездою
сигаретная искра.
Докурю вот сигарету
и, хотя лета не те,
я в лапландскую Шеллету*
поползу па животе.

*Шеллета — древнее саамское название шведского города Шеллефтео.


* * *
Горюют седые березы
на радость крутым октябрям,
и тихие желтые слезы
стекают по белым щекам.


И шепчут: судьба так нелепа,
ах если бы раньше нам знать...
Листву мы творили для неба,
а ей на земле истлевать.

И шепчут: послушай, послушай,
скажи нам, за что? Почему?..
И так бередят они душу,
что хочется мне самому

упасть в эту желтую мякоть
и крикнуть: какого рожна!...
И плакать, и плакать, и плакать,
и выплакать душу до дна.

* * *
Поселилась в нашем доме грусть.
Мы рукой махнули:
Ну и пусть!
Места хватит. Что уж там. Ей-ей,
может с грустью будет веселей.
А она пригрелась у огня.
Об тебя потерлась. Об меня.
Поутру проснулись —
Боже ж мой!
Обернулась черною тоской.

Ты сказала:
— Черный цвет к лицу...
Я не спорил:
— Черный цвет к лицу...

Нам ли бегать от метаморфоз?
Нам ли черный принимать всерьез?
В полдень —- балагурь, не балагурь —
объявилась в нашем доме хмурь.

Привела свою товарку смурь.
Прихромала вслед за ними дурь...
Полон дом гостей — ни стать, ни сесть.
Полон дом гостей — мастей не счесть.

Ставь на стол зеленое вино
с белыми слезами заодно.
И гудит наш терем-теремок,
теремок — ни низок, ни высок.

Говоришь:
— Взгляни на свой висок...
Говорю:
— Взгляни на свой висок...
Поселилась в нашем доме грусть...


* * *
Не тужу, не печалюсь. По пальцам считаю часы.
Как дойдет до двухсот, обращаю в минуты.
Время тихо плетется походкой апрельской осы,
что с трудом по стеклу совершает маршруты.

А на круге последнем, забитом всегда под завязь
сотней крошечных дел неотложных, но нудных,
стрелки мчатся вприпрыжку, нагнать, наверстать торопясь,
что уже не вернешь на дорожках секундных.

Я приткнусь ненароком к протертому трижды окну.
Ни с того, ни с сего перехватит дыханье.
Как пацан, затоскую, затужу и взгрустну,
потому что за встречей ползет расставанье.


* * *
Александру Ибрагимову

Есть всевышняя стать
в ремесле у поэта -
начиная, не знать,
чем окончится это.

От руки до руки —
небеса и эпоха.
Право первой строки
и последнего вздоха.

Право речь не связать
ни тщетой, ни обетом.
Ставя точку, не знать,
чем окончится это.

РУБАШКА

Я белую нитку
в иголку вдеваю
и черную нитку
в иголку вдеваю,
катушки катаю,
мотушки мотаю —
свою рубашонку
латаю-платаю.
Эх! Рвань-перервань,
на заплате заплата.
К тому ж не идет мне
за это зарплата.
А коль не идет —
так и дело не к спеху.
Чиню-подгоняю
к прорехе прореху.
Возможно, никчемная
эта затея,
и бросить рубаху
пора поскорее.
Так я и не спорю —
и бросить верней...
Да вот, говорят,
что родился я в ней.


* * *
Как сладко не думать, что жизнь коротка,
и песни играть, и валять дурака.
А строгое время велит: поспеши
и слово в тетрадь запиши.

Но слово со словом затеет игру,
и трудно сдержаться стальному перу.
А строгое время всегда начеку
и четко диктует строку.

Внезапно упрется и медлит рука,
и рвется в сторонку податься строка.
А строгое время стоит за спиной
и водит моею рукой.

Но время иное на смену придет
и мои манускрипт, не спеша, развернет,
и молвит: счастливые были года!
Как весело жили тогда!

Любили и были любимы тогда.
Как вольно дышали и пели тогда.
И знать не желали, что жизнь коротка.
Валяли вовсю дурака.


* * *
А наша жизнь без всяких шуток,
без всяких скидок на потом —
до жути жалкий промежуток
между звездою и крестом.

Пусть скажут, что звезда упала,
как оплывет моя свеча.
Звезда горит, по вполнакала,
в четыре крошечных луча.

И будет посылать известье
тому, кто дорог и далёк,
не жесткий крест, а перекрестье
моих расхристанных дорог.


* * *
Теперь и ты, как все пойдешь,
пески сминая.
И где ты ноженьки собьешь,
я знаю.
И где ты пальцы обожжешь,
мир обнимая,
и все на свете проклянешь,
я знаю.
Повыше трав, пониже крыш
пройдет кривая.
И где главу ты преклонишь,
я знаю.
Предвидя твой любой вираж,
одно гадаю:
кого последнего предашь,
не знаю.


* * *
Арсению Тарковскому
Где ты бродишь, душа, дни и ночи?
Что ты ищешь? Скажи, не таись.
Почему ты усталые очи
устремляешь в небесную высь?

Чем прельстили надмирные дали?
Чем они приковали твой взгляд?
Там гигантские дышат спирали.
Там нейтронные сгустки шипят.

Неземные созвучья роятся.
Или ведом тебе их язык,
и в кромешном чаду радиации
различаешь их шепот и крик?

И чарующий шорох Замлечья,
и сумбурную речь цефеид,
и с тобой на орлином наречье
голубой Альтаир говорит?

Или ты в безграничье багровом,
на Земле не найдя ни шиша,
ищешь, с кем перемолвиться словом?
Собеседника ищешь, душа?

* * *
А ремесло мое без тишины, дремот и пауз —
тщета да суета. Тщедушный урожай.
Что есть гармония, как не вздремнувший хаос?
Не шебурши — разбудишь невзначай.

* * *
Не любил он Тютчева.
Говорил: "Мура!"
Пропадал за сопками
с раннего утра.
И хотя он Тютчева
вроде не любил,
все равно он Тютчева
в рюкзаке носил.
Нарубив лапешника,
млея у костра,
доставал от книжицу.
Говорил: "Мура!
В прожитом столетии,
судя по всему,
видно, делать нечего
было кой-кому".
Громыхал над сопками
переломный век.
В небесах со звездами
спорил человек.
На миры далекие
руку заносил.
Про земные тяготы
думать позабыл.
А внизу затерянный
тлеет костерок.
По ручью студеному
стелется дымок.
Шелестит осенняя
жухлая листва.
И звучат негромкие
вещие слова...
Вторит им старательно
дятел на сосне.
Отозвалось облако
эхом в вышине.
Гулом откликается
дикая тайга.
С грохотом срываются
горные снега.
Напряглась межзвездная,
грозная среда.
Слушает внимательно
каждая звезда,
что сигналит яростно
синяя искра,
что там шепчет жалостно
млечная сестра...

БУДУЩИЙ СЕНТЯБРЬ

Этэри
Я вспоминаю будущий сентябрь,
Нагую желтизну похолодевшей чащи.
Здесь прошлое в обнимку с настоящим,
взлетая,
падает.
Не страшен лет скользящий.
Навстречу ягодка мигнет
глазком горящим...
И пропадет.
Мой будущий сентябрь.
Рощ раззолоченных безмолвен сход...
Вам рассказать конец?
Не ради слова злого.
Я чист, как осень.
Нет в душе излома.
Есть точный час для каждого залога.
И в этот час бессильна позолота.
Рощ раззолоченных бессилен сход.
И я забуду будущий сентябрь.
Я память обучил
нелегкому прозренью.
Я за исканья выдавал круженье.
За вольный взлет —
безвольное паденье.
Звенит листва.
Звенят сухие звенья
моих цепей...
Мой будущий сентябрь.

* * *
Свой век отмахав
ни купцом, ни стрельцом
и трижды стояв под венцом,
вот так и уйду
ни отцом, ни вдовцом...
На этом и дело с концом.


* * *
Упала тьма. И за окном
октябрьской ночи бормотанье.
Скрип, стуки, всхлипы, подвыванье,
как текст без знаков препинанья, как откровенье ни о чем.
Сумбурность звуков слух томит.
Пожди, душа, живого слова.
Оно откликнется и снова
мой дикий мир, мой мир суровый
заветным светом озарит.

* * *
Так. Эпизод. Так. Некий пустячок.
На киселе десятая водичка...
Тетрадку разверну. И по привычке
в тетрадке запишу наискосок:
Такого октября. Такого дня
от праведного мира сотворенья
на вымученное стихотворенье
сие лицо подвигнуло меня.


* * *
Останусь в памяти твоей черновиком,
где почерк незнаком, где строки кувырком,
где замысел разъят и поворот неясен,
где властвует пробел, легко тесня значок,
где каждый ушлый штрих, как поднятый зверек,
спешит улепетнуть в свою пору под ясень.

Ах, черновик! Тайник... Дневник... Двойник
того, кто тайно в сад не свой проник,
но не расчислил по одежке ножки...
Так и не стать ему беловиком.
Сжелтеть ему скукоженным листком
без титула, без скрепок, без обложки.

* * *
Когда в пылу бессонницы родится
горячей мысли трепетный комок
и крылышки расправит,
и, как птица,
легко взлетит под самый потолок,
и в темноте,
и в тесноте забьется,
распахивать окошко не спеши.
Повремени.
Сперва пускай напьется
живой воды из пригоршни души.

* * *
Пахнет сеном кентуккский табак.
Пахнет серой картонная спичка.
А от прошлого —
только привычка
Сигареты курить натощак.
30 августа 1981.

* * *
Благодарю друзей своих
за бескорыстные науки:
в беде подать сердечно руки
и в радости не прятать их.

Благодарю своих врагов
за то, что драли нас без лени,
уча не падать на колени
и не глядеть поверх голов.

Благодарю твою любовь.
Она уроков не давала.
На раны жаркие дышала
и заговаривала кровь.


* * *
Предел мирским суетам положить
назначены закаты и денницы.
Нам послан день — земные чтить границы.
И полночь — безграничность дерзко зрить.
Блажен, кто с материнским молоком
Впитал в себя миропорядок строгий.
Кто принял свет, чтобы глядеть под ноги.
И принял тьму, чтоб видеть высоко.

Но ты, душа, порядок измени.
С ночами слей оставшиеся дни...

* * *
I
Между красной и зеленой,
между Марсом и Венерой
мчится шарик наш крученый
с опаленной литосферой.

А на нем подруг целуют.
Нежат жен. Детей ласкают.
В трубы трубят. Маршируют.
Бьют врага. И умирают.

Как пылинка на пластинке,
кружит крошечная точка
в галактической глубинке
до конечного виточка.

Остывая с каждой эрой,
мчит по горнему безмолвью
между Марсом и Венерой,
между кровью и любовью.

II
Как на море-океане
слепо рыскает в тумане
утлый и нерасторопный
кораблище допотопный.

Влево-вправо крутят браво
руль скрипучий чьи-то руки.
Слева — слезы, кровь и муки.
Муки, кровь и слезы — справа.

Так и рыскаем доныне
между Сциллой и Харибдой.
Между страхом и гордыней.
Между правдою и кривдой.

* * *
"Обернулась, безусловно, Эвридика.
Уходить, порывать с прошлым
полагалось без оглядки. Нарушение
этого завета строго каралось.
Вспомним библейский рассказ о жене Лота".
Лоренца ди Пуппо. "Умытые мифы"

На пороге расставанья, развороченном пороге,
там, где косточки лениво нам перемывают боги,
на расклятом том пороге, где каменья злы и дики,
ах, как тянет оглянуться, обернуться Эвридике.
За спиною Царство Мертвых. Мрак. Стенанья.
Чьи-то тени.
Впереди земное солнце. Плеск ручья и блеск растений.
Долгожданная свобода. Небо, сосны, дождь, прохлада.
Околдована волнами дремлет сладкая Эллада.
Почему же вязнут ноги? Силы нет идти за мужем.
Почему я выбираю это Царство мрачной стужи?
Отведя глаза ночные от усталых плеч Орфея,
шепчет, шепчет Эвридпка, остывая, холодея:
Ты ступай своей дорогой. Песни пой. Играй на лире.
Я НЕ ЗНАЮ, почему я остаюсь в Подземном Мире...
Отшептала. Оглянулась. И мгновенно все померкло...
...............................................................
И зачем, скажи, Орфею было нужно шляться в пекло?

КРАТКИЙ КУРС ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
Творенье.
Первый грех.
Изгон.
Братоубийство,
Проклятие...
И тысячи веков,
во имя искупления грехов,
повальное, святое кровопийство.


* * *
Я слово напишу. И слово зачеркну.
Я пригоршней воды студеной зачерпну.
Охолони мой пыл, студеная вода.
Не по моим зубам вербальная гряда.
И торится тропа не с моего следа.
Позволь еще глоток, студеная вода...
Я малость запоздал. В низинах праздных спал.
Потом, закрыв глаза, не ведал, где блуждал.
Не с той ноги плясал, не с той руки писал.
Учился у дроздов, а петуха пускал.
Студеная вода, омой меня, прошу.
Я.слово зачеркну и слово напишу.


* * *
А .Г. С.
Порядок сокрушив, календари поправ,
февраль разверз разгневанные хляби...
В такую ночь, на руки поплевав,
Ной двинул в путь без карт и астролябий.
Как мамонт в западне, Эвксинский Поит стонал.
Но в трюмах тишь стояла гробовая.
Сбор тварей парных горестно молчал,
на милосердье Божье уповая.
Шипел шалавый вал за шаткою кормой.
Рвал ураган рогожевые снасти.
Сорока-стерва с реи верховой
трещала и вещала о злосчастье.
Нельзя сказать, что слыл Ной славным рулевым.
Он хлеб растил. А тут стал тваревозом.
Но Высшим Провидением храним,
он все ж доплыл. Со всем своим колхозом.
Оливковую ветвь Ной сунул в перегной.
Она взросла... лозою винограда.
- Земля обетованная! Иной, —
воскликнул Ной, — н даром мне не надо.
А дальше? Как и встарь,
бушуют феврали.
Пищит комар. Коты орут к рассвету.
Родит лоза... Но только вот земли
Обетованной не было и нету.


МОНОЛОГ РАССЕРЖЕННОЙ СТРЕЛЫ
На исходе, на излете
без оркестра, без оваций
как не хочется в болоте
лягушином оказаться.
Хорошо послать бы к бесу
эту глупую затею
и царевича-повесу,
привереду, чудодея.
— Нынче, — грит, — хочу жениться
и начну искать невесту.
Белотелую девицу
из незнаемого места.
Притуплю стрелу калену.
Напрягу свой лук потуже.
Где падет стрела калена,
там и суженая тужит.
И пульнул. И я пустилась
в лет, не мысля о коварстве.
В результате приземлилась
в тридевятом лягушарстве.
Ну, скажу вам, радость тоже
влипнуть в жабье безобразье.
Ведь ни кожи в них, ни рожи.
Так, сплошное пучеглазье.
А Иван примчится лихо,
как борзая, в сладком раже.
Заграбастит лягушиху.
На меня не глянет даже.
Как засохшей камышине,
до мирских веков скончанья
мне торчать в зеленой тине
Слушать волчье завыванье..
Мне б лежать в резном колчане
и рассказывать подружке
про походы, схватки, брани
и бивачные пирушки.
Как я в бой летела-пела,
как без промаха разила.
Боевое было дело.
Жарче пекла дело было.
Впрочем, где теперь подружка...
Ваня ратный труд оставил.
Знай, милуется с лягушкой.
А колчан в музей отправил.


* * *
Рубаху свивальную в персть издерешь
по терновникам склона,
покуда в поту и в крови доползешь
до того Геликона.
На самой вершине родник озорной
колобродит по плитам.
Источник, что высек Пегас удалой
прозорливым копытом.
Того, кто до синих заоблачных плит
дотянуться сумеет,
родник вдохновенья слезой напоит
и печалью овеет.
А после он свой умеряет запал
и меняет личину.
Вальяжным потоком, как сельский канал,
уползает в низину.
Зазря отирают прибрежья его
домогатели славы.
Несет он чистейшей воды Н2О.
Разойдитесь, раззявы!
Скользит Иппокренный лукавый канал
и впадает в анналы...
Но вот ни один захудалый аннал
не впадает в каналы.

ШИНКАРКА
Вон, словно кони, стоят облака.
Ждут ветерка-ямщика.
С полдня стоят. Ни туда, ни сюда.
Может, случилась беда?

Может, хозяин, кудряв и удал,
в старом шинке загулял?
Чаркой стучит, золотыми сорит
и на шинкарку косит...

... Слушай, красавица! Батьке назло
плюнь на свое ремесло!
Глянь, что за тройка стоит за окном.
Мигом умчу! С ветерком!

Белые кони грызут удила.
Ну же! Была не была!
Рядом с собой на облук посажу,
землю тебе покажу.

Сверху она, словно брошь-малахит,
зеленью так и горит.
Будто никто не касался рукой —
вся чистота и покои.

Полно тебе кувшинами греметь.
Хочешь землею владеть?
Ты ее в белые руки бери
всю от зари до зари.
В сини моря-океаны глядись,
красным пескам подивись.
Только в почете и в холе держи,
как над кровинкой, дрожи.

Чтобы она под девичьей рукой
вешней цвела красотой.
— С небу, конечно, богат белый свет,
молвит шинкарка в ответ. —

Да ведь не всем над землею летать.
Всем на земле помирать.
Нам, шинкарям, и в шинке красота.
Что мне твоя маята?

Нонче ты здесь. А назавтра куда?
Был да и сплыл без следа.
Ты не блазни меня сказкой, злодей,
батька услышит, ей-ей!

Батька мой, знаешь, усат и броваст.
Он тебе перцу задаст.
А уж пощады проси не проси...
Лучше язык прикуси.

Хочешь гуляй, а не хочешь — ступай.
Тропке овса, вон, задай.
Ну, как она разнесет коновязь,
за день, поди, извелась...

В небе вечернем бегут облака.
Знать, дождались ямщика.
Вот он сидит в запашном армяке.
Кнут сыромятный в руке.

Лихо в рожок свой разбойный гудит.
То-то, бродяга, спешит.
Вольному ветру шинкарку прельщать —
зря только время терять...


ХРАБРЫЙ РЫЦАРЬ
Ларсу Клебергу

Жил на свете рыцарь бедный...
А.С.Пушкин

1
Храбрый рыцарь, Святой наш Егорий –
ум и доблесть, и слава, и честь!
Сколько мифов, сказаний, историй
про тебя сочинили, не счесть.
В грозных битвах и пеших, и конных,
аки лев молодой, дрался он.
На медалях, знаменах, иконах
облик воина запечатлен.
Сам Великий Лоренцо ди Пуппо,
в бой святой его благословив,
рек: "Неверный красив в виде трупа.
Правоверный во всяком — красив".
Брал он стены Иерусалима.
Обращал в христианство пашей.
Лже-пророка Абу Салиима
выгнал прочь из мечети взашей.
Трижды был обезглавлен за веру.
Трижды волей небес воскресал.
В Смирне жег сарацинов галеры.
Бусурман, как капусту, кромсал.

2
Нет покоя на свете в помине.
Сколько славных побед — столько бед.
Слух пошел, что в болотной трясине
объявился дракон-людоед.
Забавляется блудом и скверной.
Голых девок глотает живьем.
— Храбрый рыцарь! Заступник наш верный!
Изведи нечестивца мечом!
Затянул у коня он подпругу,
чтоб в пути не страдал животом,
надевает витую кольчугу,
белый плащ с темно-алым крестом.
И в седло! А уже потемнело.
Тишь да глушь. Ни жилья, ни огня.
Лишь звезда под названьем Капелла
щекотала за ухом коня.
Вот он мчиться, и мчиться, и мчиться.
Зной терзает. Изводит песок.
Зачерпнет, где попало, водицы
и вперед, на заклятый Восток.

3
Наконец до Ливанской низины
доскакал верный конь Ганимед.
Там в дремучей, вонючей трясине
обретался дракон-людоед.
А народу к нему — вереницы.
Все в чем мать родила их, стоят.
Одесную рыдают девицы.
Парни гордо ошую молчат.
Впереди — сразу видно, принцесса,
как хевронская пальма, стройна.
Чтя параграф седьмой политеса,
горьких слез не роняет она.
Пасть дракон до ушей разевает.
По округе разносится вонь.
И глотает, глотает, глотает.
Заглотнув, извергает огонь.
Рыцарь даром минут не теряет.
Отстегнув боевое копье,
он болотного гада пронзает
аж до самых печенок его.
Но копье супостата не губит.
Смертоносный удар нипочем.
И тогда он башку ему рубит
двоеострым дамасским мечом.
Все, конечно, от радости пляшут.
Во дворце громко пушки палят.
А девицы платочками машут
и героя цветами дарят.
Вдруг башка левый глаз открывает
и плюет черной кровью на меч.
Правым ухом слюну отирает.
Произносит бесстыжую речь:
— Ты почто ж меня, Жоржик, сгубил?
Кровь невинную наземь пролил.
Я-то в сущности добрым ведь был.

Семя-племя мое не плебейское.
А что водочку пил,
Что девчонок любил,
Что парнями, как видишь, не брезговал,
Так ведь это же дело житейское.

Но, оставив ту речь без ответа,
рыцарь даму ведет во дворец,
чтобы с нею, согласно сюжету,
без промежки вступить под венец.

4
Чу! Опять беспокойство в народе.
Страх и ужас объяли людей.
— Оклемался кощун! Ожил вроде!
С голодухи глотает курей.
Рыцарь трижды молитву читает.
Мчит к болоту. Аллюр три креста.
Сквернодею башку рассекает
на три части. Во имя Христа.
А башка правый глаз открывает...
Снова рыцарь бросается в бой...
А принцесса в подушку рыдает,
позабыв про параграф седьмой.
Век за веком кипит эта битва.
Зрит с великой тоскою Творец,
что ни меч, ни копье, ни молитва
положить ей не в силах конец.

ЭПИЛОГ
Та принцесса давно поседела.
И на нем проржавела броня.
Лишь звезда под названьем Капелла
щекотала за ухом коня.


* * *
Я, верно, ясеню сродни.
Когда нагрянут сентябри,
изнемогаю до зари,
с ночами перепутав дни.
И мечутся в душе слова —
осатанелая листва.

Потом метели налетят.
Мне под метелью бедовать.
Оплакивать и проклинать
недолговечный свой наряд.
Стыдиться черной немоты,
как сучьям — черной наготы.

Но с первым трепетным ручьем,
став ближе к солнцу на вершок,
я жадно пью апрельский сок
и не горюю ни о чем.
Листами свежими шуршу
и праздной болтовней грешу.

ВТОРАЯ ПЕСЕНКА БРОДЯГИ
Мне говорят: "Потише, брат,
не то сыграешь в аккурат
в ад за бесчинные дела".
А я и преисподней рад,
по мне, что ад, что вертоград,
что Божья смоква, что смола.

Дорога в пекло без помех.
Хотя мой грех не больше всех.
Ну уйму дров я наломал,
ну спички крал, табак смолил,
собак шугал, гусей дразнил,
бумагу белую марал.

И холодал, и голодал,
и верст порядком намотал
по славной матушке-земле.
И пыль глотал, и грязь месил,
и я по праву заслужил
попарить косточки в котле.


* * *
Потом приходит осень
наметанной тропой
в замызганной юбчонке,
в короне золотой.

И, кисточку макая,
то в охру, то в багрец,
проворно пишет слово
короткое: КОНЕЦ.

* * *
Ты все на свете сотворил.
Всему назначил край.
И твердь от вод отъединил,
и день от ночи отделил,
отторг от ада рай.

А человеку положил
простое ремесло —
с рождения и до конца
во поте своего лица
творить добро и зло...

* * *
Не беда, что во поте лица
мы несладкий наш хлеб едим.
Это воля Отца-Творца.
Не пристало нам претися с Ним.

Не беда, что то мор, то разор.
Не беда, что то глад, то град.
За потопы, чуму н замор
уготовлен нам Светлый Сад.

Где из праха нас Он в день шестой
лишь по образу своему
сотворил Всесильной рукой.
По подобию, не по уму.

Сотворить-то Он сотворил.
Полюбить вот не полюбил.


* * *
Так о чем же молиться в нашей Млечной глуши?
О плацкарте до рая, где еще ни души?
Только ключник понурый сторожит у ворот.
Он ворота отворит, постоит и запрет.
Так о чем же молиться? О насущном хлебце?
О прощенном по пьяни записном подлеце?
Ну, как ангел пройдоху в белы ручки возьмет
и до неба седьмого прямиком вознесет?
То-то ключник запляшет. Просветлеет лицом.
Будет резаться рьяно в дурачка с подлецом.
Так о чем же молиться? Чтоб Всеведущий нас
не вводил в искушенье. От лукавого спас?
Но, согласно Писаныо, все с пелен мы грешны.
Во грехе мы зачаты, во грехе рождены.
Так о чем же? О чем же? Помолись о цветах,
что стоят у обочин, а не в райских садах.
Об отцовской могиле. Об июльской звезде.
О торящих дороги по горам, по воде.
О несладком, о нашем озорном ремесле...
И о проклятой Богом, неповинной Земле.


* * *
Путь не вечный, быстротечный,
криво-косо-поперечный,
слава Богу, не запечный
положила мне судьба.
И на станции конечной,
где угрюмая дерба,
проведя перстом беспечным
по вискам и волосам,
наказала: "Топай сам.
Здесь дороженька простая.
Мимо ада, мимо рая —
прямо к ясным небесам".


* * *
Ах, детство! Наш беспечный черновик,
где дни, как строчки-озорницы,
неугомонной вереницей
через препоны и границы
бегут вприпрыжку по странице
то вкривь и вкось, то напрямик.

Ах, детство! Наш короткий черновик,
который годы перемелют,
перелицуют, перебелят,
перевернут, перетасуют,
переведут, перетолкуют
на заурядный свой язык.


* * *
Стал недолгим долгий путь.
Размочалилась уздечка.
Дай лошадке отдохнуть.
Под горой синеет речка.
На песке старик седой
возле лодки копошится.
Машет радостно рукой.
Приглашает прокатиться.
Влез я в лодку. Мой гребец
шевелит веслом смоленым.
- Как тебя зовут, отец?
- Да зови, как все, Хароном.
Вот и кончен дольный путь
озорного человечка.
Эх! Успеть судьбе шепнуть
на ушко хоть два словечка.
- Утром напои коня.
Утром не буди меня.

* * *
Бруснику собирать в сухих борах
и встретить ангелов, бродящих с кузовками.
— Ну, как у вас с брусникой там, в верхах?
— Никак, — ответят и слегка пожмут крылами.

Завяжется недолгий разговор
о редких качествах целительной брусники.
Потом они пойдут через бугор,
чуть подобрав порозовевшие туники.

Последний обернется. Поглядит
в мои глаза своими звездными очами.
— А со стихами как у Вас, пиит?
— Никак, — отвечу и слегка пожму плечами.

Я опустел. Мои слова ушли.
Где взять мне их теперь? Без слова я немею.
— А где хотите. Хоть из-под земли.
Вы понимаете, что я в виду имею?

Затею в полночь с дьяволом игру
до первых петухов и до последней свечки.
Дам волю застоялому перу
опять вплетать в строку ослушные словечки.


© Михаил Сафонов
Опубликовано с любезного разрешения автора

på svenska
Русско-Шведский словарь
Русско-Шведский словарь для мобильного телефона и планшета. 115 тыс слов
Юридическая консультация на Шведской Пальме

В Стокгольме:

00:13 1 декабря 2020 г.

Курсы валют:

1 EUR = 10,093 SEK
1 RUB = 0,109 SEK
1 USD = 8,421 SEK

Рейтинг@Mail.ru


Яндекс.Метрика
Swedish Palm © 2002 - 2020