Проект, он же виртуальный клуб, создан для поддержки
и сочетания двух мировых понятий: Русских и Швеции...

Михаил Сафонов

От синей воды до огня

Часть первая

СОДЕРЖАНИЕ

"Только то и знаю, что слова ищу..."
"Последнее дело — остаться в дому одному..."
"Говорят, им памятников нету..."
"Кого теперь пожалует судьба?..."
"Есть время собирать плоды..."
"Зачатый в страхе и родится в страхе..."
"А власть — она всегда слепой обман..."
"Семнадцатый день календарной зимы..."
"Печать"
"На сердце худо и пишется туго..."
"Зачем мы лезем в эту драку..."
"Я живу, как умею..."
"Зазимели вконец. Остываем..."
"Помолчим. Погрустим..."
"Нас мало..."
"Не рви стихи..."
"Придет пора сводить итоги..."
"Эту стылую землю..."
"И редкая листва, и туч полет без цели..."
"В этом городе завидная зима..."
"Второй адвент. Не скоро Рождество... "
"Не то вблизи, не то вдали..."
"Опять не пишется, не плачется..."
"Нас январь морозной полночью венчал..."
"Столь долгая зима..."
"Воспаленные веки рябин..."
"Заполошенной свечи стеариновые слезы..."
Примета
"Слово немолвленное мое..."
"Пути исповедимы наши..."
"Печаль — удел глубокого ума..."
"Твердь отделив от вод..."
Сон
Тост
"Живем на земле, пробавляемся хлебом..."
Песенка бродяги
"А был вначале план творенья?..."
"Когда Седьмой на пепелище..."
"Мы странствуем по дням..."
"Все дороги только к Богу..."
"Не отпеваю и не погребаю..."
Перед рассветом
Русская сказка
"Неважно, есть ли Бог на свете..."
"Доконала молчба. Доконала..."
"Гроза прошла..."
"От синей воды до огня..."
"Я рожден великаном..."
"Лавиния! Прелестница! Шалунья!..."
"И ноша легка. И дорога легка..."
"Когда-нибудь скажу, что был не прав..."
"На что мне журавель?..."
1943 г. Сбор колосков
"Когда-нибудь вернусь я поутру..."
Соловей на улице Тооминга
"Мы встретимся там..."
"Ты, как зверек, проворно засыпаешь..."
"Теперь никуда не спеша..."
" Поселюсь где-нибудь..."
"Все без тебя..."
"Наболтавшись в бестолковой толчее..."
"Живу, как привольная птица..."
"Выше — звезды..."
Прогулка с дочерью
"Как нынче полдень чист..."
"День или ночь?..."

* * *
Только то и знаю,
что слова ищу.
С рифмой повенчаю.
По миру пущу.
По миру пущу.
Сам сижу свищу.
Вот и вся забота.
Говорят, легка.
Черная работа.
Белая рука.
Белая рука.
Красная строка.


* * *
О чем ты веешь, ветр ночной?
О чем так сетуешь безумно?
Ф. Тютчев.

Последнее дело — остаться в дому одному.
В пространном дому,
где ни сердцу уже, ни уму.
Где ветер державный
заздравные песни поет.
И дует, и веет,
и странные игры ведет
и день напролет,
и ночь напролет.
Во что ты играешь, голубчик?
В какую игру?
Не в ту ли игру,
от которой озноб ввечеру?
И ждешь, озираясь,
покуда обрушится вдруг
тот жданный-нежданный,
тот деревянный
полуночный стук.
А может затеял, голубчик, иную игру?
Иную игру —
ледяную, как стон поутру?
И в этой игре
исход у партнеров таков:
вмерзать, цепенеть и светиться
сквозь хладный покров.
Во веки веков.
Во веки веков.


* * *
Говорят, им памятников нету...
Это ли не памятник поэту —
вбитые в сугробы шпалы БАМа —
грубый крест над прахом Мандельштама.
И чадят стотонные махины
черносвечьем в головах Марины.
Братские надгробья русской музы —
Тынды, Соловки, Экибастузы...
Вас давно бы ветром разметало.
Безоглядно поглотила Лета.
Видно, нет сподручней матерьяла,
чем живая кровь раба-поэта.
1973

* * *
Кого теперь пожалует судьба?
Кому дарует царственное право
шагнуть и встать у черного столба,
у чертова, истертого столба —
И выстоять, не сетуя лукаво,
не кланяясь налево и направо,
не преклоняя праведного лба.

И нету на Руси превыше славы,
чем выстоять у черного столба.
январь 1974


* * *
Есть время собирать плоды
и первым яблоком делиться,
и льду лукавому дивиться,
и клясть его на все лады.

Есть время рассчитать ходы
и, не расчислив, удалиться.
Есть время воздавать сторицей
за завершенные груды.

Всему есть время!
И никто
не в силах свергнуть это бремя.
Само безвременье — и то
надеждой тешится на время.

* * *
Зачатый в страхе и родится в страхе.
Хоть до поры, пока не свистнут раки,
без перекура Мойры-тонкопряхи
на всю катушку напрядут моток,
застынет в сердце жгучий холодок.

Рожденный в страхе, проплетется в страхе,
в своей родной, смирительной рубахе
по жизни, словно по дубовой плахе,
достолояльно выю волоча
и в каждом встречном чуя палача.

Проживший в страхе и загнется в страхе.
И анодированные лже-бляхи
и кровоточину на смушковой папахе
промчит аллюром внуков эскадрон,
которых в ночи страха зачал он.

Октябрь 1982


* * *
А власть — она всегда слепой обман
Одноколейны помыслы благие.
Чем образованней тиран,
тем безобразней тирания.

От умников да упаси нас, Боже.
Таланты их годны для ловли блох.
Руси, увы, Мессия не поможет.
Руси вполне сгодится царь-Горох.
А уж рожать Иванов-дураков
мы можем до скончания веков.
Октябрь 1982.


* * *
Семнадцатый день календарной зимы.
Пустые причалы. Пустые каналы.
Как будто устав от людской кутерьмы,
природа решила начать все сначала.

Семнадцатый день календарной зимы.
И сыро. И серо. Дрожишь, как в ознобе.
В Сибири давно уже носят пимы.
Боярка по грудь утопает в сугробе.

Над крышами стройной шеренгой дымы
стоят, как на царском смотру гренадеры.
И, нитки щипая из снежной тесьмы,
мороз на стекле вышивает узоры.

А тут с октября зарядил проливной.
Наверно, и впрямь, все сначала, с потопа.
И древняя, грешная мокнет Европа
и ждет, когда явится праведник Ной.

И грады, и веси залило водой.
И стонет, и тонет старушка Европа.
Но не объявляется Ной-неторопа.
Возможно, у Ноя всемирный запой
в семнадцатый день календарной зимы.


ПЕЧАТЬ

Куда летим? Что происходит с нами?
Луна и та — с цепи, что ль, сорвалась?
Веками за телегами плелась.
Теперь гоняется вовсю за "Миражами".
Луна-близняшка, зеркальце ручное,
дюралевая бирочка Земли!
За тыщу лет лицо твое рябое
чужие примечали корабли.
На звездных картах точку отмечали,
рукою твердой реверсы врубали
и, до отказа завернув рули,
небесной преисполнены печали,
они тебя подальше огибали
и невозвратно таяли вдали,
расшифровав потертую печать —
грех, о котором нам не умолчать.


* * *
На сердце худо и пишется туго.
Кликнуть ли друга? Да где его, друга,
носит по свету всю жизнь напролет?
То перелет. То недолет.
Только февральская вьюга-ворюга
мягонько стелет. Но это не в счет.
Нет, не идет! Хоть убей, не идет!
Крикнуть врага? Этот сходу услышит.
Он наготове, он рядом, он дышит.
Ждет - не дождется. Охотою пышет.
Но ведь подсказка-подставка врага —
это ж любезных чертей кочерга.
Баста! Кончаю. Потомок допишет,
если сумеет быка за рога...


* * *
Зачем мы лезем в эту драку
под рваным стягом правды-матки,
где, в краснобайстве съев собаку,
кладет нас каждый на лопатки?
Да и, признаться, надоело
до хрипа спорить с мудрецами.
Да и не наше это дело —
соединять концы с концами.
А наше дело — чтобы грела
сердца и души в грубом мире
строка, что на заре слетела
с листа форматом А-4.


* * *
Я живу, как умею.
Сам свой крест волочу.
К солнцу пашню засею.
К ночи хлеб смолочу.
И полову отвею,
и стерню опалю.
Я живу, как умею.
Как умею, люблю.
А когда зимовею
выйдет время кружить,
и тогда не успею
белы руки сложить.
Лишь сомкну свои веки
на чуток, а потом
кто-то сложит мне руки
честь по чести. Крестом.


* * *
Зазимели вконец. Остываем.
Ночи долги, а дни коротки.
И, как глупые дети, не знаем,
что играем в четыре руки.

За каким-растаким чертокраем
свой последний аккорд оборвем?
Что тут страшного? Ну, остываем.
Страшно то, что тепла не даем.


* * *
Макару.
Помолчим. Погрустим.
Нынче время грустить.
Не разматывать — сматывать
долгую нить,
что, петля за петлею,
искусно весьма
накрутила за долгие стужи зима.

Время сматывать, сматывать
горький клубок
и разлук, и сует,
и дорог, и морок.
Нас мотало
и мы научились мотать,
осторожно,
чтоб главную нить не порвать.

Научились молчать.
Научились грустить.
У любви не просить.
У судьбы не просить.

* * *
Нас мало...
Так чертовски мало,
что меньше некуда порой.
К тому же, мы не из металла
и жизни не прожить сначала,
и не отпущено второй.

Судьба не милует —
мотает
и гнет, и мнет.
А после нас
вновь по кровинке собирает.
По косточке,
но не хватает
кого-то в самый нужный час.

Знать, наше время не пристало.
Нас мало.
В том-то и беда.
И прежде нас недоставало,
и завтра тоже будет мало.
Но не убудет никогда!


* * *
Не рви стихи. Они принадлежат
не нам. Возможно, северной метели.
Балкону, что уводит на закат.
Или младенцу в белой колыбели.
Не рви стихи. То крови бурный ток
в согласии с мерцаньем звезд неясных
заваривает адский кипяток,
настоенный на мгле славянских гласных.
Не рви стихи. То бури хриплый крик,
то сиплый стон, неведомый рассвету,
диктуют мой бесчинный черновик.
А беловик потребует к ответу.
Не рви стихи. Огню не предавай.
Не задвигай в сердцах в далекий ящик.
Они восстанут. Ринут через край
на тысячах "свистящих" и "шипящих".
Не рви стихи. На душу не бери
сей смертный грех. Они вины не имут.
Чертил их луч тоскующей зари.
Он был землей изломан и отринут.
Ты их читай. И тайный знак следи
за тенью букв, за белизной межстрочий.
Они откроют все, что впереди,
куда ведут цепочки многоточий.


* * *
Придет пора сводить итоги,
гасить последнюю зарю —
я заплету конец дороги
в седую гриву январю.

Пускай умчит, завьет, закружит.
Но хлынет запредельный свет
и кто-то дальний обнаружит
в своих снегах
мой слабый след.

Он, любопытствуя, развяжет
узлы концовок и начал
и тихим голосом расскажет,
о чем я плакал и молчал.

* * *
Эту стылую землю не мы ведь с тобой выбирали.
Отогреть эту землю не в силах ни слезы, ни кровь.
Разве мы виноваты, что в мире, где столько печали,
еще дышат цветы и ночами вздыхает любовь.

Мы напрасно с тобой в белоцарстве вселенской печали
ждали манны небесной с надеждою кроткой в очах.
Коль на грешной земле заслужили мы счастье едва ли,
так на что уповать нам в обещанных райских садах?

* * *
И редкая листва,
и туч полет без цели...
Еще до Рождества —
недели и метели.
Еще в палатках пьют
волхвы чай вприкуску.
И Ироду несут
к флоренскому закуску.
Еще он не вошел
в анналы как убийца,
поскольку не пришел
Младенцу час родиться.
Мария в Вифлеем
бредет из Назарета.
Давно известно всем,
чем кончится все это.
Волхвы чаи допьют.
Царя внесут в анналы.
Снега у нас падут
и лед скует каналы.
Потом опять листва
права свои отсудит...
Дожить до Рождества,
А там уж будь, что будет.


* * *
В этом городе завидная зима.
Опушила, уравняла белизна
королевские палаты и дома.
Разбери, поди, где бар, а где казна.
Уравняла ветку вяза с кораблем,
мужичишку на причале — с королем.
И неясно, кто здесь мы, а кто не мы,
кто здесь те, а кто здесь, вроде, и не те.
Ох, уж эта демократия зимы!
Упаси нас Бог от сих egalite.


* * *
Второй адвент. Нескоро Рождество.
Но город крепко пахнет пряным глёгом.
В преддверье встречи с нарожденным Богом,
творим языческое волховство.

Изюм, гвоздику и лесной орех,
как дар царей, в кровавый взвар бросаем.
Хоть нашим должникам и не прощаем,
уж нам-то он простит сей сладкий грех.

Язычники мы с головы до пят.
Воды и солнца ветреные дети...
Еще Исуса не было на свете,
а мы вовсю давили виноград.


* * *
Не то вблизи, не то вдали,
но перспективу съела серость,
косых домов закаменелость
висит от неба до земли.
Но перспективу съела серость...
слова из праведной статьи,
слова из речи нарсудьи!
Но, как хотелось, так не спелось.
Асфальт разъезжен под ногой —
посул слепого поднебесья.
Не помогает равновесью
песок соленый, завозной.
Кошачий снег. Гриппозный день.
Кто дал нам днесь такую сырость?
Кто выписал, скажи на милость,
зиме бессрочный бюллетень?
Лишь золоченые шары
на размелованной витрине,
напоминают, что отныне
канун Рождественской поры.
Предновогодья кутерьма...
Стоп, рифма, не туда ты клонишь.
Я про зиму, ты — про Воронеж.
И там зима, и тут зима.
Тут золоченые шары
и убеленные витрины...
Там злого сердца именины.
И там исток моей хандры.


* * *
Опять не пишется,
не плачется.
Иду взглянуть на календарь.
А там, как ни крути,
все значится,
что на дворе
стоит январь.

Стоит,
ничем не потревоженный
и, ни о чем не хлопоча,
весь убеленный и ухоженный,
как незажженная свеча.

Стоит себе
и не шелохнется,
весь по колено в серебре.
Ему не ахнется,
не охнется,
не плачется о феврале.
Не им,
седым,
зима кончается,
ему другой предпослан дар,
ведь за него февраль отмается
и примет на себя удар.
Он будет биться в исступлении,
хоть предрешен исход борьбы
и предназначено смирение
февральской ветреной судьбы.

Но усеченность роковая —
знак пораженья наперед —
не к вящей кротости взывает,
а к бою ближнему зовет.

Пускай не пишется,
не плачется.
Не верю я календарям.
Еще не скоро мне оплатится
седая сытость января.
И я в каком-нибудь апреле
лиловым пропляшу огнем.
Откуралешу,
отметелю,
сгорю мятежным февралем.


* * *
Нас январь морозной полночью венчал,
вьюги в кольца обручальные свивал.
Нам февраль дорогу дальнюю сулил.
Синий март уму да разуму учил.
Сладко спаться будет вам, да горько жить.
Злые люди захотят вас разлучить.
Злые люди не во сне, а наяву
варят-парят за спиною змей-траву.
Сторонитесь бабы с липовой ногой,
словоблуда с тараканьей головой
и красучки-сучки с лягушачьим ртом,
коль хотите, чтоб все кончилось добром.
Что ж, спаснбочки на добром слове, март.
Нам с наукою такой сам черт не брат.
Деревянным стуком нас не удивишь,
только липовую ногу сточит мышь.
Пустомаз едучей желчью изойдет.
Жаборотую перхатый муж прибьет.
Даром, что ли, нас январь качал-венчал.
Даром, что ли, нам февраль судьбу гадал.

* * *
Ингалилл
Столь долгая зима тогда владела нами...
Три дюжины разбойных ноябрей
шли, развернув нордическое знамя,
на приступ светлой осени моей.

Дождями досаждал несносный враг.
Но кто-то там вверху решил задачу.
Мы голоснули радостно за сдачу,
за благоизбранный, за новый,
белый флаг.

Все стало враз прилежно и спокойно.
Пришелся ко двору устав зимы.
И победитель вел себя достойно.
Ему достойно поклонялись мы.

Считалось неприличным изумляться:
— Гляди-ка — лед! А ведь была вода...
Считалось неприличным сокрушаться,
что без тебя приходят поезда.

И некого корить за опозданье.
И нет обид.
Глухих, слепых, немых...
Лишь ровный шаг.
И ровное дыханье.
И ровный снег.
В избытке. На двоих.

Наш белый час...
Какими же веками,
прикажешь мне его пересчитать?
Столь долгая зима тогда владела нами.
Столь долгая...
Не хватит вспоминать.


* * *
Воспаленные веки рябин.
Ах, рябины — рабыни обочин.
Значит, все-таки я не один
коротаю бессонные ночи.
Значит, все-таки мы пополам
эту черную долю поделим
и назло скандинавским ветрам
все кручины в муку перемелем.
Ноябри, декабри, феврали —
все засыплем веселой порошей.
Будут к нам прилегать снегири
и от радости хлопать в ладоши.
Вот, мол, как расстаралась зима.
Как украсила пышно державу.
И обильные вышли корма,
и снега уродились на славу.
Будут птицы купаться в снегу.
Всю рябину склюют подчистую.
И разгонят крутую тугу,
и развеют бессонницу злую.


* * *
Заполошенной свечи
стеариновые слезы...
Как собаки, рвут в ночи
дуб крещенские морозы.
Хруст коры и треск ветвей
болью в сердце отдается.
Разгулялся Зимовей.
Все безбожнику неймется.
От полярных льдов примчал
он на наше новогодье.
Все задул. И все сковал
до последнего разводья.
Лишь рождественской свечи
неприкаянное пламя
бьется яростно в ночи,
как весны далекой знамя.

ПРИМЕТА

Судя по дворникам, скоро наступит весна.
Дворники вооружились большими ломами.
И на дорожках, где ног мы, что дров, наломали,
стук-перестук раздается, азартный весьма.

Дворник хитер — в холодрыгу стучать не пойдет.
Ежели что, для блезиру помашет совочком,
возле подъездов парадных потрусит песочком
и — до свиданья! А дальше Господь пронесет.

Видно, так было и будет во все времена:
хмурится небо — и дворники лезут из кожи.
Грустная это примета. Не правда ль? И все же,
судя по дворникам, скоро наступит весна.


* * *
Слово немолвленное мое —
ни заманить,
ни словить не умею.
Вымолвить надобно —
только робею.
Выплеснуть, выкрикнуть —
вдруг не поспею —
царствие так скоротечно твое.

Остановись!
Как тебя величать?
Нету с тобой, ускользающим, сладу.
Где же сыскать на тебя мне управу?
Ну ее к ляху,
лукавую славу!
С ней оберешься под занавес сраму.
Мне б научиться слова приручать.

* * *
Пути исповедимы наши.
Достигнув часа своего,
и мы хлебнем из этой чаши,
что не минула никого.

Пройдем сквозь поруганья, муки,
тупой толпы нелепый суд.
Брусковыми гвоздями руки
и нам к тому кресту прибьют.

Услужливо копьем каленым
кольнут. И все. Прервалась нить.
Ведь от Голгофы к Елеону
путь смертному не совершить.

* * *
Давиду Самойлову
Печаль —
удел глубокого ума,
в любом пиру несносное похмелье.
Ему не впрок ни зелье, ни веселье.
И все одно — сума или тюрьма.

Ум никогда скорбеть не перестанет.
И будет скорбью потешать глупцов.
Прекрасен век,
когда сполна достанет
отечеству печальных мудрецов.


* * *
Твердь отделив от вод,
а злак от шелухи,
так положил Всевышний, не иначе:
кому — писать стихи,
гордясь и плача,
кому — цитировать стихи.

И с легкой той руки, сулившей благодать,
пошло-поехало без пересадки:
кому-то видеть сны, тая отгадки,
кому-то хором толковать.

Отгадчики мои —
пророки – "сей минут",
благословенны словеса любые.
Все б ничего,
да вот глаза сухие
вас с потрохами выдают.

Все можно:
в шутку и всерьез,
презрительно и величаво.
Нельзя без слез.
Без Божьих слез!
Они венец. Они начало!


СОН

Зачем мне снится иногда
иных небес простор высокий
и одинокая звезда,
и черный остров одинокий?

Моей души какой пробел должны
восполнить эти дали?
Какие книги нашептали?
Какой лукавый их напел?

Неясно скудному уму
звезды беззвучной назначенье...
И долго после пробужденья
тревожно сердцу моему.

Лишь к самому исходу дня
тревога тает, отступает.
И сердце смутно понимает:
как одиноки без меня

та одинокая звезда,
тот черный остров одинокий...
И океана вздох глубокий
ко мне доносится. Сюда.

ТОСТ

Давайте за веселых Мастеров!
Они свои обиды не считали.
Они в богинь подружек обращали
и брали в собутыльники богов.

Насмешники. Лукавцы. Остряки!
Язвили так, что времена немели.
От шуток их трясло материки.
Короны корчились...
Но как они умели

любить наш мир — наивный, молодой,
неопытный (а оттого и глупый).
Любить! А не испытывать под лупой.
Не соблазнять, а радовать строкой!

* * *
Живем на земле. Пробавляемся хлебом
во поте лица, как назначено небом,
и верим: туда возвратимся в свой срок.

Но сами себя же по странной привычке
мы в землю суем, как паленые спички
курильщик рассеянный в свой коробок.


ПЕСЕНКА БРОДЯГИ

Как дышится мне — так я и пою.
И нет на свете песни окаянней.
Бродягою умру, без покаянья,
и места мне не сыщется в раю.

А я и не грущу, и не ропщу!
Раз на роду записано такое,
я на высокий рай махнул рукою
и зря себя надеждами не льщу.

Я знаю — там никто меня не ждет,
поскольку из друзей моих сердешных,
а также из врагов моих безгрешных
на небо ни один не попадет.


* * *
Оле
А был в начале план творенья?
Иль было только вдохновенье?
Амбиций зуд? Желаний пыл?...
И руки в спешке и в запале
добро со злом перемешали...

Потом Он руки опустил...

* * *
Когда Седьмой на пепелище
взойдет, раздастся зов трубы.
И враз отверзнутся кладбища,
и море изрыгнет гробы.
Кончиною поправ кончину,
лавиной хлынет бывший люд
в Иосафатову долину,
чтобы, восстав наполовину,
принять последний Божий Суд.
Готовы все, куда прикажет:
в заветный рай, в кромешный ад..

Но Он им ничего не скажет.
Вздохнет. И отведет свой взгляд.


* * *
Мы странствуем по дням в обидах, как в хламидах,
земную мудрость пользуя по крохам,
чтоб осознать, что жизнь отнюдь не вдох и выдох,
но пауза — меж выдохом и вздохом.

На дольних тропах солнечный привал
пред вознесением на Млечный перевал.


* * *
Все дороги только к Богу.
И обратных не бывает.
Но о том на свете знает
лишь душа, что год от году
сил к отлету набирает
и не тужит, не гадает
на обратную дорогу.


* * *
Не отпеваю и не погребаю.
Перебираю хлам на письменном столе.
И память горькую рассеянно стираю,
как матовый наплыв на мартовском стекле.

Бумажная податливая замять,
мельчая, сыплется в корзину, как пыльца...
Печаль стирается. Уходит боль. Но память
настойчиво стучит, как сердце. До конца.

ПЕРЕД РАССВЕТОМ

Предъясный, сумеречный свет
предполагал рассвет.
Дрожала талая вода,
а в ней плыла звезда.

Плыла без цели, без следа
неведомо куда.
На юг? На запад? На восток?
Никто сказать не мог.

И если бы не эта дрожь.
Не эта дрожь и рябь —
не разберешь и не поймешь,
где сны твои, где явь.

Где светлый рай,
где мрачный ад,
где небо, где вода...
Так и шагал бы наугад,
неведомо куда...

РУССКАЯ СКАЗКА

Жуть, как хочется напиться
из коровьего копытца!
А из козьего копытца
пуще хочется напиться!

Знаю, знаю продолженье
я с пеленок. Наливай!
За глоток преображенья
пью до дна. А там, нехай

пляшет ведьма полоумная,
выше крыш костры палит,
гоношит котлы чугунныя
и булатныя точит.

И прирежет, как козленка,
и семь шкур семь раз сдерет...
Думаешь, всплывет Аленка?
Черта с два она всплывет...

* * *
Неважно, есть ли Бог на свете.
Важнее знать, что вечен Тот,
кто, выбрав тернии и плети,
тесовый крест взвалив на плечи,
за нами в двух шагах одет.

И видит все.
И шельму метит,
и руку падшим подает.

* * *
Доконала молчба, доконала,
прямиком в пятый угол загнав...
Где, брат, наша не пропадала!
Заводи свою песню с начала,
немоту немотою поправ.

Будто в воду, не ведая броду,
с головой окунуться в тетрадь.
И навстречу чужому восходу,
словно жаворонков на свободу,
из молчанья слова отпускать.

* * *
Гроза прошла. И птица высоко
звенит-поет. И радуга сверкает.
И все, что под рукою, широко.
И дышится чертовски глубоко.
И двух шагов до счастья не хватает.
Ступить два шага, это так легко.
Всего лишь два... А радуга истает.

* * *
Оле
От синей воды до огня,
от белой до черной кручины
по кромке крученой судьбины
вело Провиденье меня.
Шептало: "Потом отдохнешь.
На встречу, а не на разлуку
ты примешь желанную руку.
Забудешь меня и вздохнешь".
И где-то на самом краю.
На встречу, а не на разлуку
я принял желанную руку,
пресветлую руку твою.
Дарована мне благодать.
Ниспослано мне испытанье...
Хватило бы только дыханья
ладони твои согревать.

* * *
Я рожден великаном под злосчастной звездой Геркулеса.
На планете забытой великанам всегда было тесно.
Я шагаю хребтами, городов избегая с оглядкой.
Шпильки ваших антенн неприятно щекочут мне пятки
Упиваюсь озоном в двадцать первом кругу атмосферы
Здесь прохладно и чисто. Сателлиты не давят на нервы.
Здесь до солнца рукой. Захотел — прикурил сигарету
Только я не пижоню — нам, высоким, не нужно все это.
Нам, высоким, иное: ниже сахарных трав опуститься
и к любимой припасть, и в еловую хвою зарыться.

* * *
Лавиния! Прелестница! Шалунья!
Твой сладкий пыл не кончится добром.
Тебе бы луны плавить в новолунье
и заливать лагуны серебром.

Зевеса дщерь внебрачная. Резвушка.
Что ты лепечешь сонным языком?...
Как жарко пышет смятая подушка
лавандой и вирджинским табаком...


* * *
И ноша легка,
и дорога легка,
и посох еловый в руке.
Вот так и шагать налегке —
Не вехи считать, а земные века.
Да жизнь на земле коротка.

А там, в небесах,
во Господних садах
тишь-гладь-благодать и покой.
И ровно в двенадцать отбой.
Проснешься с зарей, сполоснешься росой
и пой на желудок пустой.

А там, под землей,
где угар смоляной,
в Аиде, Гадесе, Эребе,
еще потоскливей, чем в небе.
То дров не везут, то котлы потекут,
то черти со скуки запьют.

То ль дело у нас
в рановременный час.
Душа, как щегленок, поет.
Покоя ногам не дает.
И ноша легка, и дорога легка,
и та, что с косой, далека...


* * *
Когда-нибудь скажу, что был неправ.
Что отводил глаза, что ерунду буровил.
Тому виной не мой "рыбячий"* нрав,
тому скорей виной крутое свойство крови
свернуться ежиком иль на манер щенка,
отстаивая тезис простодушный,
что жизнь — существование белка.
Хотя существовать белком ужасно скучно.
И хочется то пятиться щенком,
щетиниться и хвост держать вопросом.
То, словно ежик в блюдце с молоком,
в твое плечо уткнуться хитрым носом.

*Автор родился под знаком Рыбы.

* * *
На что мне журавель?
Спасибо за синицу.
Сошлись две пары строк —
и ночь прошла не зря.
Да отходя ко сну,
перелистнуть страницу
солидного всеведы-словаря.

И распахнуть окно...
И вдосталь насладиться
беседой, что ведут
река, трава, заря.
Ликует их язык
и не спешит излиться
в печатные страницы словаря.


1943 год. СБОР КОЛОСКОВ

Пыльный паслен у обочины.
Пахнет паленой травой.
Школьная дверь заколочена
свежей сосновой доской.

Класс наш за старою жнейкой
дружной шеренгой идет.
Вечером там, за шоссейкой,
с неба упал самолет.

Остов чадил развороченный,
в трубки свивался металл.
Милиционер у обочины
узкую яму копал.


* * *
Когда-нибудь вернусь я поутру
в сорочью степь и встану на ветру.
Сухой чабрец в ладонях разотру.
Вздохну... И все забуду — как умру.
Какое счастье ничего не знать!
По пальцам в небе облака считать.
Жукам и птахам имена давать.
И истины простые открывать,
как первоклашка чистую тетрадь.
Так в сладком детстве улыбалась мать
и открывала окна поутру.

СОЛОВЕЙ НА УЛИЦЕ ТООМИНГА

Давиду Самойлову
У поэта в саду соловей
еженощно поет до рассвета.
Ничего в этом странного нету.
Очевидно, погуще ветвей
и черемуха дивно хмельней
в одичалом саду у поэта.

Днем у птахи хлопот полон рот.
Собирает былинки посуше.
Вьет гнездо под кустом, где поглуше.
А лишь месяц над садом взойдет,
окаянные песни поет
и смущает нетвердые души.

И не спит до рассвета поэт.
Он сидит у окна одиноко.
Смотрит пристально в звездное око
и читает извечный ответ:
— Да, ты прав. Суетлив Божий свет.
В нем прекрасно лишь то, что высоко.

И сосед не уходит с крыльца.
Он по пальцам коленца считает.
Но ни счета, ни меры не знает
беззарочная песня певца.
И коленцам его нет конца.
А вот пальцев уже не хватает.

Пряный дух восстает от земли.
И довольством округа вся дышит.
И ничто никого не колышет.
И далече еще до зари.
Внеурочно поют соловьи.
Оттого-то их мало кто слышит.

Час поэта и час соловья.
Совпадение необычайно.
Есть ли в этом какая-то тайна,
я не знаю. Но думаю я —
час поэта и час соловья
совпадают совсем не случайно.

* * *
Мы встретимся там, моя радость, мы встретимся там,
где солнце послушно скользит за луной по пятам.
Там ангелы крылья пытают на белых горах.
Там вешние реки синеют на вешних лугах.
И вечные ивы навечно припали к волне...
И там, моя радость, на той, на другой стороне
тебя я увижу на близком, другом берегу,
куда перебраться уже никогда не смогу.
Напрасно ты вспенишь ладонью глухую волну.
Напрасно я руки с надеждой к тебе протяну.
Не выложить мост из когда-то опущенных рук,
из дольних грехов, из неверии, обид и разлук.
Вот так и застынем на райском приречном песке,
как памятник вечной Печали и вечной Тоске.

* * *
Ты, как зверек, проворно засыпаешь
и первою всегда переступаешь
ту хрупкую, серебряную грань,
где Вечность, на мгновенье став Мгновеньем,
шаманит над волшебным сновиденьем
и простирает пламенную длань.

Я так завидую тебе, нетерпеливой.
Ты там уже. Улыбкою счастливой,
дыханьем ровным, содроганьем век
оттуда шлешь мне трепетные знаки,
я их ловлю в июльском полумраке,
но смысла их не уловлю вовек.

И сны темны, и явь моя невнятна...
Одно мне только в жизни и понятно,
что всю тебя, — всю кровь твою и плоть
от звезд и ада, от земли и рая
один-единственный сейчас я охраняю,
как Там, потом, храни тебя Господь!

* * *
Теперь, никуда не спеша,
на ту, что ли, плюхнемся доску.
Вдох-выдох. Скрестим папироску.
Пускай перекурит душа.
Издергалась за ночь, поди.
И днем тебе крепко досталось.
А мне твою боль н усталость
хоть тресни, а переводи
на наш бестолковый язык.
Заносчивый наш и горластый.
А что схлопочу? Пятерик
отвалит редактор – и баста.
И мне твои благодела
достаточно плешь переели.
Зачем подлецу подала
ты руку на прошлой неделе?
Зачем ты качала права
чиновнику при исполнение?
Зачем ты особое мненье
осмелилась взять под сомненье?
(Хотя, безусловно, права.)
Да, ладно. С устатку ворчу.
Не злись. Я тебя понимаю.
Утихнешь, так я закричу.
А вспыхнешь, так я замолкаю.
Издавние мы кореша.
И коли сдружилось, так слилось.
Ну, топай ногами, душа,
покудова не оперилась.

* * *
Янке
Поселюсь где-нибудь на высоком-высоком яру.
Так чтоб стало мне видно на тысячи-тысячи верст.
На высоком яру, на горячем бурьянном ветру
заложу новый град. Новый град или новый погост.

На восход поклонюсь. На закат посижу-погляжу
и примусь, не спеша, за мужицкие наши дела.
Дом срублю в три жилья из орленых бревнин. Обсажу
румелийской сосной, чтобы ветру забава была.

Будут ветры гудеть, будут кроны от году крепчать
и кропить ввечеру золотою смолою кору.
Буду с дочкою я к самовару шишье собирать.
Буду лодочки ей я из бурой коры вырезать.
Буду с внуками я по апрельским ручьям их гонять.
Буду с правнуком я их по жучьим корягам искать...
А потом постарею. И к ночи умру.

В эту тихую ночь столько выпадет звезд,
что не все отгорят и погаснут к утру,
с полпути оглянусь
и увижу погост.
Мой погост...
На яру...

* * *
Все без тебя...
Пролива светлое скольженье,
небрежное броженье облаков.
Берез и елей водоположенье,
срисованное с резких берегов.

Все без тебя...
И дуба марево сквозное,
и чародейство черного дрозда.
И на заре над самой головою
заигрывает с месяцем звезда.

Все без тебя...
И дерзкий завихрень зеленый
беспутного и цепкого плюща.
К ворчанью склонной, скрип двери балконной.
Горит свеча, под ветром трепеща.

Все без тебя...
Ликует каждое созданье,
листву и жилы напрягая в кровь.
И бесконечно верит Мирозданье,
что их спасут Надежда и Любовь.


* * *
Наболтавшись в бестолковой толчее,
дунул-плюнул и пустился наутек...
Я, как семечко кленовое в ручье,
сам себе зеленый парус и челнок.

Сам смоленое весло, дубовый руль.
И до неба далеко, и до земли.
Я вздремну. А ты меня покарауль,
чтобы черта меня в ад не сволокли.

Чтобы ангел, облетая свои предел,
не смахнул меня крылом в препресный рай.
Я еще нацеловаться не успел.
Я вздремну. А ты меня не покидай.

Пусть качает нас матерая вода.
Пусть баюкает нагонный ветерок.
Я плыву из Ниоткуда в Никуда —
сам себе зеленый парус и челнок.


* * *
Живу, как привольная птица,
в моем поднебесном краю.
И где захочу притулиться,
я там притулюсь и пою.
Не сею, не жну. И в сусеки
с полей не таскаю оброк,
как прочие все человеки,
что верно подметил пророк.
Не сею, не жну. Но питает
и поит Небесный Отец
веселые, певчие стаи,
свой легкий, крылатый венец.
За что же хранит и лелеет
Всевышний пернатую тьму?
Без нас небеса опустеют
и скучно в них станет Ему.


* * *
Выше — звезды. Ниже облака.
Чайки. Сосны. Камни парапетов.
Сколько неопознанных предметов.
Летающих и не летающих. Пока.

* * *
...Посмотрите, как уютно
расположилось это облако.
Давид Самойлов на прогулке.
Как нынче полдень чист.
Как чинно, как помпезно
застыли небеса в немой гордыне.
Но на холодной их,
на недоступной сини,
смотри, как это облачко уместно.
Как будто сам Творец,
мигнув лукавым оком,
мазнул по небу кисточкой игриво.
И вмиг вернул ему
и жизнь, и перспективу.
И о себе напомнил ненароком.

ПРОГУЛКА С ДОЧЕРЬЮ

День ото дня все строже
и все поздней восход.
Упрямый подорожник
тропинку стережет.

Солдатик хлопотливый —
зеленая нога,
ну как же ты, служивый,
июль-то проморгал?

Ушел он этой тропкой.
Оставил второпях
две божий коровки
у Янки в волосах.


* * *
Е.К.
День или ночь? Мне невдомек.
Июль к июню в дверь стучится.
Опять, как перст, я одинок,
и на линованный листок
строка печальная ложится.
Сегодня Муза не строга.

Сама чинила карандашик,
шепча: "Беда невелика,
ведь и печальная строка
все та же капля. В ту же чашу".

Продолжение


© Михаил Сафонов
Опубликовано с любезного разрешения автора

på svenska
Русско-Шведский словарь для мобильного телефона и планшета. 115 тыс слов
Частные объявления по Швеции
Юридическая консультация на Шведской Пальме

В Стокгольме:

00:12 1 декабря 2020 г.

Курсы валют:

1 EUR = 10,093 SEK
1 RUB = 0,109 SEK
1 USD = 8,421 SEK

Рейтинг@Mail.ru


Яндекс.Метрика
Swedish Palm © 2002 - 2020